Оператор у ближней треноги весь первый круг дебатов боролся не с политикой, а с собственной камерой: одна её нога медленно уезжала по натёртому полу думы, и человек ловил её коленом, не отрываясь от объектива. Судьба Белгорода решалась на помосте, судьба репортажа — под столом, и второе, судя по каплям пота на его виске, тревожило его заметно сильнее.

Вторым в свой черёд вышел Пётр Юсупов. Читал он гладкие фразы с листа, исписанного ровным, но явно чужим почерком. Мать шла в этой речи первой мишенью, но не единственной: пару строк наследник отвесил и чете Дашковых, и графу. Держал он лист обеими руками, чуть на отлёте, с осторожностью человека, пробирающегося по минному полю. Из текста выходило, что ворота Белгорода вдове распахнула чужая гвардия, а отцовский трон она готова сдать без боя узурпатору. Мальчишка читал так старательно, что дважды перепутал строку и вернулся к началу абзаца, и я поймал себя на неуместном сочувствии к Толмачёву, который эту речь несомненно и писал: вкладывать пламенный текст в руки человека, не удосужившегося его выучить, всё равно что вручать заряженный штуцер тому, кто не уверен, с какого конца тот стреляет.

Ненависть мальчишки при этом была настоящей, такую не подделаешь: парень спотыкался о чужие обороты, глотал середину длинных фраз и всё равно продавливал их собственной злостью, так что заученный текст звучал у него плюс-минус живым. Всё это вызывало у меня мерзкое ощущение. Из болвана сделали оружие, наведённое на мать, а он и не чувствовал чужой руки, принимая давление за собственный порыв.

Светлана дослушала до конца, не перебив ни разу. Я видел, как она гасит на лице все эмоции, одну за другой, пока не осталась одна холодная собранность человека, который знает цену каждому своему слову перед камерой.

— Оправдываться перед сыном я не стану, — произнесла она в зал, а не в сторону его трибуны. — Между ним и мной есть вещи, которые публичным спором не решаются. Господам выборщикам скажу иное. Этот юноша потерял отца. В своём горе он не разбирает, где слова его собственные, а где вложенные ему в голову. Взгляните лучше на того, кто подготовил этот текст: человек, что при жизни Николая кланялся ему ниже всех, а теперь заботливо помыкает его наследником.

Имени она не назвала. Оно и не понадобилось: в задних рядах покраснел Толмачёв, и по этому лицу цвета помидора зал дочитал недостающее.

Третьим выступал Дашков, и этот не нападал, а торговал. Кандидатом в реестре значилась его жена. Кровь Юсуповых была единственным, чем эта чета цеплялась за белгородский трон, а на трибуну вышел не она, а он. Умный муж на его месте вытолкнул бы вперёд Валентину, показывая местной знати, что никакой оккупации не планируется, править будет именно она, а он тут просто вышел рядом покурить. Это бы позволило князю, держась позади, дёргать за ниточки, но Дашков на такой манёвр оказался не способен. Стоять за женской спиной, покуда решается, кому уйдёт корона, было для него нестерпимее любого проигрыша, и он лез говорить сам, заслоняя собою ту, из-за чьей крови вообще получил техническое право на престол. Тем самым и рыл себе яму: с каждым словом законная наследница усыхала до бесплотной тени при муже, а сам он вырастал в глазах зала ровно в то, чем и был, — в воронежского хапугу, потянувшего липкие руки к чужому престолу.