Меровинг принял поражение с улыбкой, что отразилась лишь одними губами.
— Отложено не значит закрыто, князь, — обронил он, собирая бумаги.
— Ни в коей мере, герцог, — пообещал я, и это была чистая правда.
Портал выбросил меня в Москву в начале четвёртого, вертолёт уже ждал у кромки поля, и вскоре винты уже рубили тьму над огнями Бастиона. Впереди лежало два часа темноты. Думал я в ней не о судьбах мира и не о политических раскладах. Я считал приступы: сколько их уже отбито под стенами резиденции и сколько ещё накатит до моего подхода.
Глава 14
С крыши резиденции ночь выглядела честнее, чем из окон. Раиса лежала, прижавшись к остывшему камню, и пересчитывала противников в оцеплении: прожекторы по периметру, костерки штурмовых групп в глубине дворов, ровные маятники патрулей. Расклад читался с первого взгляда. Солдаты стояли свежие и сытые, люди же, засевшие за её спиной внутри поместья, ощущались натянутой струной, и первый же приступ, проведённый в полную силу, мог оказаться для резиденции последним. Такой штурм следовало не отбивать, а отодвинуть: выгрызть у врага время до подхода подкрепления.
Работать же в чужом тылу, умели из всего дома только двое. Задача оттого выходила простая, не допускающая геройства: в полноценный бой не ввязываться, никого не удерживать, напугать, ударить, рассеять цепь и раствориться в ночи. Перебить всё кольцо им было не по силам, и цели такой никто не ставил.
От стены они разошлись разными путями. Раиса скользнула тенью в разрыв между прожекторами, и мрак принял её целиком, словно родную; Матвей же перетёк в малую звериную форму и ушёл понизу, дворами. Кошка, скользящая в темноте между постами, не интересна никому, даже часовым, которым до смерти скучно. Точку сбора оговорили заранее, а сигналом к отходу назначили рык боевой формы метаморфа: когда раздастся, ей пора закругляться.
Первый прожектор она погасила, не выходя из тени, резанув кинжалом по кабелю, ведущему к дизельному генератору. Второй погас вместе с расчётом. Часовых Раиса снимала быстро и наверняка, без звука, и о её работе противник узнал не по крикам, а по установившемуся молчанию и заметной поломке техники. Очередной пост переставал отвечать на перекличку; соседние шли проверять, находили тела и, всполошившись, открывали огонь по кустам, по теням, по собственному страху, сжигая боекомплект вместе с остатками выдержки, пока командиры затрещинами и матом не приводили их в чувство.
Старый голод проснулся на третьем часовом. Захотелось растянуть чужой ужас, дать жертве разглядеть, откуда за ней приходит смерть, сделать из ремесла представление; ныло внутри привычно, как сломанная и зажившая конечность к непогоде. Раиса приняла голод к сведению и кормить не стала. Удар, тень, следующий пост. Чужой страх этой ночью был инструментом, а не её ужином, ведь для тех, кто задерживается полюбоваться своей работой, есть отдельное слово. Слово это — «покойник».