Пауза показалась Меншикову бесконечной.
— Крылов?
Из задних рядов выступил неприметный прежде человек с магофоном в руке.
— Записал, Ваше Высочество, — коротко доложил он.
Где-то в первых рядах репортёр тихо, с чувством зачеркнул заготовленный заголовок про первый рейс и принялся за новый.
И тут владелец Транзит-Содружества увидел самое страшное. Первым шевельнулся Голицын. Молча князь отступил от него на пару шагов и окатил таким презрением, что слова были не нужны. За ним отодвинулся магнат Демидов, следом купец Золотарёв, потом ещё и ещё, один за другим. Вокруг графа ширился круг пустоты. Те самые люди, чьего признания он так добивался, отшатывались от него, как от прокажённого.
Платонов обвёл взглядом этот круг.
— Похоже, зал вынес приговор раньше суда, — сказал он. — Григорий Мартынович, проводите графа к выходу. А мы продолжим праздновать первый рейс.
Неприметный человек подошёл к Меншикову. За руку его не взял, просто встал рядом, спокойно, как конвоир, знающий, что бежать пленнику некуда. Ноги сами понесли графа к дверям, точно во сне.
— Виктор Алексеевич, — донеслось ему вслед, — повестку в суд ждите в течение недели. Обвинение — организация диверсии и покушение на жизнь моих подданных и гостей. Советую загодя подыскать хорошего адвоката.
Меншиков переступил порог. Дверь за ним затворилась, отрезав и музыку, и смех, и чужой праздник, на котором ему больше не было места.
Глава 5
В студии «Делового часа» внутри стеклянной башни в Смоленске я уже знал каждый угол. Когда-то я сидел в этом же кресле и отбивался от Сорокиной, когда она ещё работала на другого хозяина. С тех пор хозяин сменился, а кресло осталось прежним — красивым, но жёстким, чтобы сидящий в нём человек не забывал мудрую истину: «чувствуйте себя, как дома, но не забывайте, что в гостях». Удобство тут полагалось тем, кто сидел за камерами, а не перед ними.
Алла Завьялова, продюсер, обладала неубиваемой бодростью человека, чья работа — следить, чтобы чужие катастрофы выходили в эфир точно по расписанию. Она провела нас по коридору между мотками кабеля и катушками с проводом, на ходу выкрикивая помощнику режиссёра, сколько осталось до эфира. У гримёрного столика она усадила Светлану под лампу и кивнула гримёрше:
— Сейчас вас немного припудрят, Ваша Светлость. Под софитами лоснится любой, так что пудра эта от бликов, а не для красоты.
Юсупова подчинилась молча.
Пока на чужом лице наводили марафет, я прокручивал в голове события вчерашнего дня. С Меншиковым всё кончилось так, как я и рассчитывал. Граф сам, при полном зале и под камерами, раскололся до самой задницы, как любит выражаться Коршунов. Вытянуло правду из него не давление, а собственное болезненное эго: тридцать лет «купленного графа», как называли его в приличном обществе, держали за второй сорт, и стоило прилюдно назвать его тайную работу топорной поделкой пьяного бездаря, как уязвлённый нарцисс кинулся доказывать, до чего она на деле хитра. Провокация — простой рычаг для того, кто любит себя больше, чем бережётся. Сработала бы и без подмоги, но осечки я допустить не мог, поэтому в его шампанское заранее подмешали «Болтун» Зарецкого, и зелье добило в графе последние остатки сдержанности.