Судил я его по той мерке, что прикладывали ко мне самому в моей первой жизни. В восемнадцать лет мои сверстники давно уже стояли в строю, ходили в бой и отвечали за каждое своё слово головой, а кто не отвечал, тот до девятнадцати попросту не доживал. Я в его лета уже завоевал первые земли и начал закладывать основы будущей империи. Восемнадцать — уже не детство, а тот возраст, когда с мужчины спрашивают по-мужски. Сложив всё это, я пришёл к выводу простому и злому: за всю его короткую и поганую жизнь ни один человек не говорил с Петром как с равным. Отец гнул его под себя и стыдился, Толмачёв усадил в клетку и говорил его устами, родная тётка также хотела использовать, и даже мать, если и любила, то с примесью жалости, а жалостью наследника к этому моменту уже накормили досыта, и впрок она ему не пошла.
Жалости у меня для него не находилось, и вовсе не от злобы. Я нёс ему нечто другое, то, чего ему ни разу не давали: право самому ответить за себя. Спрошу с него, как с взрослого мужчины, и пусть решает по-мужски, первый раз за всю жизнь.
Впереди показалась Дума.
Глава 15
Петра ввели в зал Боярской думы под локоть, будто он мог осесть на пол или рвануть прочь через чёрный ход. Свет ламп бил в лицо, и за этой белой пеленой он не сразу разглядел у дальней стены знакомую фигуру. Тётка. Княгиня Валентина Дашкова, урождённая Юсупова, младшая сестра его отца, единственная в этом зале кровь, родная ему по-настоящему. Она наклонилась к мужу и говорила ему что-то коротко, ровно, почти не шевеля губами, а воронежский князь слушал вполуха, задрав подбородок, с видом человека, которому вот-вот поднесут золотую корону на бархате.
Слов Пётр не слышал, видел только итог: Роман Михайлович обронил через плечо некое распоряжение, повернулся к дверям и пошёл, и жена двинулась следом, приотстав на положенный шаг. Получив приказ, громилы в камуфляже подвели Петра и поставили за ту самую трибуну, с которой минувшим вечером его мать назвали избранной княгиней.
* * *
Уводила мужа Валентина, и действовал она расчётливо. У расстеленной карты из вороха ночных донесений она сложила неприятную истину, которую муж её наотрез отказывался видеть: штурм резиденции захлебнулся, подписей под ночным решением набралось едва на треть, а прямой эфир вдовы к рассвету смотрела половина страны. Ночь была потеряна, и оставался единственный вопрос — где встречать проигрыш. В мышеловке зала, будучи окружёнными врагами, или на открытой дороге под охраной армейской колонны, имея хотя бы возможность отступить.
Уговаривать Романа прямо было бесполезно, он опьянел от собственной решимости и ждал речи наследника, как именинник — фейерверка. Поэтому расплатилась она с ним его же монетой, лестью: место князя не в кресле, здесь хватит и наёмного графа, а во главе войска. Ведь в город, куда его вот-вот призовёт Дума, надлежит въезжать триумфатором, а не выходить из задних рядов. Дашков купился мгновенно и отправился репетировать торжественный въезд. Валентина села рядом в машину и всю дорогу молчала, потому что для неё колонна была бронёй, а дорога на Воронеж — путём отступления, если рухнет и последнее.