К этому часу в город уже втягивалась подмога, поспевшая точно к сроку: Северные Волки Ярославы, а за ними гвардейцы с боевыми магами. Держать в Белгороде полноценную армию заранее было нельзя: такая сила за спиной избранной княгини стала бы тем самым ярлыком завоевателя, который на меня старательно вешали в Новгороде. Потому у резиденции стоял лёгкий кулак напоказ, а настоящую подмогу я держал в стороне и двинул к городу, едва Коршунов сообщил о мятеже. Теперь резиденцию было на кого оставить, и это развязывало мне руки.

К думе я отправился пешком. Один, без охраны, без ворона, которого согнал с плеча коротким движением. Так было нужно. Улицы Белгорода лежали в том мутном свете, когда фонари уже гасят, а солнце ещё не взошло, и на этих улицах стояли мятежные посты. Первый попался в двух кварталах от резиденции: трое солдат у грузовика, перегородившего улицу. Они увидели меня, вскинулись, один вздёрнул автомат, и автомат в его руках свернулся восьмёркой прежде, чем палец добрался до спуска. Я прошёл мимо, не сбавив шага и не удостоив их взглядом. Металл в моём присутствии переставал быть решающим доводом, и они уяснили это быстрее, чем успели испугаться.

Дальше повторялось то же. У следующего заслона молодой прапорщик выкрикнул было команду открыть огонь, а затворы его солдат уже заклинило, и приказ повис в воздухе, никем не исполненный. Посты опускали бесполезные стволы, потому что оружие, которое не стреляет, слишком стыдно держать наперевес с угрожающей гримасой перед тем, кто идёт прямо на тебя и не думает останавливаться. Из окон на меня смотрели прячущиеся жители. За стёклами белели лица, колыхались занавески; Белгород, которому за ночь дважды сменили хозяина, молча провожал взглядом человека, шагавшего к Боярской думе сквозь выставленную против него армию. В одном из окон я приметил седую старуху, мелко крестившую меня вслед, и прижавшегося к стеклу рядом мальчонку, которого она не отпускала от себя.

Дорога позволял обдумать ситуацию, и думал я о мальчишке на трибуне. Этот его взгляд я уже видел однажды. В ту, первую ночь, когда я стоял над телом князя Юсупова, а из поместья выбирался пострадавший Пётр. Мальчишка поднял на меня глаза, и не было в них ни страха, ни благодарности за то, что кончилось отцовское владычество. Стояла в них одна тёмная вязкая муть. Я отметил её тогда коротко и холодно, зарубкой на будущее: этот взгляд ещё аукнется. Вот и аукнулся.

За недели, что минули с той ночи, мальчишку передавали из рук в руки, точно вещь. Отец при жизни ломал его и попрекал слабым характером. Толмачёв подобрал обломок, обтёр, усадил в золочёное кресло и вложил в руки первый лист с чужими словами, того же уровня, что нынче суют ему у трибуны. Ни один из них не спросил Петра, чего хочет он сам. Да им и в голову не приходило, что вещь может чего-то хотеть.