Едва вертолёт пронёсся над городом, как я спрыгнул на площадь, и первым в это утро умерло оружие. Не понадобилось ни слова, ни жеста; хватило воли, привычно потянувшейся к металлу, как рука к рукояти клинка. Стволы пулемётов повело дугами, будто под исполинским пальцем; затворы прикипели намертво, станины сложились под собственным весом, у ближнего орудия с сухим треском лопнул казённик. Солдаты в цепи ещё только вскидывали автоматы, ещё только решали в застывших головах, стрелять ли в Архимагистра, а стрелять уже стало нечем. Боя не вышло. Осада кончилась самым простым образом: осаждающим стало нечем осаждать.

Бойцы дрогнули и посыпалась: кто пятился, роняя бесполезное железо, кто оседал на камни, кто, не дожидаясь команды, кидался бежать в проулки. Держать оцепление стало некому, а бросаться на меня с голыми руками охотников почему-то не нашлось.

Над головой хлопнули крылья, и на плечо мне тяжело плюхнулся Скальд, взъерошенный и до крайности собой довольный.

«Ну наконец-то! — заворчал он в мыслях голосом рассохшейся половицы. —Я тут, между прочим, всю ночь стерёг твоё добро, мёрз на простреленном подоконнике, пока хозяин чесал языком. Ещё немного, и подался бы искать кормильца посолиднее» .

И как, приглядел кого? — я почесал ему горло согнутым пальцем.

«Да кто ж меня, такого несравненного, прокормит, кроме тебя, скупердяя , — ворон приосанился и тут же сменил тон. —Все целы, не суетись. Вдова делает хорошую мину при плохой игре, малыши целы, а вояки твой внизу готовы рвать и метать. Дом, правда, довели до неприличия. В приличных домах окна бывают в стенах, а не стены — сплошь в окнах» .

Сколько орешков будет стоить, чтобы ты больше никогда не каламбурил?.. — уточнил я, поморщившись, как от больного зуба.

«Столько орешков на свете нет, скряга. Хороший каламбур бесценен, а тебе он достаётся задаром; другой бы за такую птицу держался обеими лапами, а он ещё выкозюливает» .

Гаврила ждал меня у пролома, что был когда-то парадным входом. Копоть темнела на скуле, левый рукав задубел от крови, кажется, чужой, а доклад вышел коротким, без единого лишнего слова.

— … так что под утро орудия смолкли, оцепление истончилось, а всё их воинство утекло к Думе. Там нынче и засели, — Гаврила протянул мне реквизированный магофон с чужой трансляцией. — Вот это вам стоит глянуть, княже.

Секунд десять, не дольше, я смотрел на экран, и этого хватило. На думской трибуне, зажатый с обеих сторон двумя рослыми молодцами в штатском, стоял мальчишка с листом в руках. Восемнадцатилетний Пётр Юсупов собственной персоной. Я погасил экран и вернул артефакт Гавриле.