Сутки назад всё виделось иначе. Две короны на одной голове, воронежский и белгородский гербы на общем штандарте, согнутые спины бояр вдоль стен. Герольду он уже перевёл аванс за общий герб. Этот пункт, как выяснится к утру, был единственной частью великого плана, исполненной точно в срок. От всего задуманного по факту осталась карта с флажками да чужие приказы над его ухом. Всем распоряжалась Валентина. Приказы отдавались её голосом, донесения стекались в её руки, а ему, законному князю, отвели роль вывески. Да, нужную кровь в жилах для притязания на трон давала жена, силу давал местный батальон, а гражданским лицом мятежа мог стать кто угодно, только не он. Роман Михайлович ощущал себя гостем на собственном пиру и не знал, куда деться.

К столу подошёл штабной офицер со свежей сводкой и вполголоса доложил княгине: в третьей роте прибавилось потерь, а с южной заставы запрашивают, входить ли колонне в город без решения думы. Валентина качнула головой, что-то пометила на карте и развернула офицера коротким движением ладони. Через самого Дашкова доклад так и не прошёл, и князь смолчал, давя злость, которой некуда было деться.

Голос подал граф Клейнмихель. Он один во всём штабе сидел, а не стоял: устроился в кресле у окна, закинув ногу на ногу, с ленивой уверенностью человека, который выборы уже проиграл и оттого больше ничем не рискует.

— Бумагой её не перебьёшь, князь, — граф кивнул на скрижаль в углу, и в голосе его не было ни тревоги, ни спешки. — У них там в кадре живая женщина с детьми, а у нас всего лишь бумага без подписей. Против такой картинки бумага бессильна, и мы проигрываем час за часом. Живому человеку в кадре можно ответить только другим живым человеком, других средств нет.

Роман Михайлович нахмурился, не уловив, к чему клонит граф, и тот снизошёл до пояснения.

— А нам есть кого показать в ответ, — Клейнмихель выдержал паузу, смакуя собственный ход. — Законный наследник, ради которого всё и затеяно. Пусть княжич выйдет к думе, под наши камеры, встречной трансляцией. Пусть сын назовёт мать самозванкой и своими устами благословит временное правление. Это перетянет на нашу сторону всех, кто в соседнем зале упрямится с подписями. Страна, что сейчас жалеет вдову, через минуту будет слушать осиротевшего мальчика, и вся эта жалость достанется уже ему.

И тут Дашкова прорвало. Мысль графа он подхватил на лету и в тот же миг сделал своей: не Клейнмихеля, не жены, а своей собственной. Всю ночь его двигали, как фигурку по чужой карте, и всю ночь он глотал это молча; теперь ему предложили самостоятельный ход, который он мог сделать сам, отдав приказ вслух, при всех, и он вцепился в него, как голодный в горбушку. Вот оно, решение, достойное князя, а не немощи при собственной жене. На один короткий миг он снова стал себе тем властелином, каким видел себя все эти годы.