Ответом стал шум крыльев. На простреленный подоконник, брезгливо переступив через гильзы, опустился знакомый чёрный ворон и оглядел командный пункт с видом ревизора, прибывшего по анонимной кляузе. Голоса Скальда Гаврила слышать не мог, эту роскошь ворон приберегал для одного лишь хозяина, только выразительности птице хватало и без слов. Склонённая набок голова, укоризненный круглый глаз и одинокое веское «кар-р!!» читались яснее иного рапорта: оставили вас без присмотра на одну ночь, и вот пожалуйста. Мятеж, пушки, приличный дом весь в дырах. Ничего без него сделать не могут, да?

— Здравствуй и ты, птица, — Гаврила впервые за ночь позволил себе усмешку. — Раз ты здесь, значит, и хозяин недалеко.

Ворон каркнул ещё раз, с непередаваемым самодовольством, и деловито запустил клюв под крыло. Понимай как хочешь: и «недалеко», и «я, заметь, уже тут, чего тебе ещё надо?».

* * *

К половине пятого приёмная Думы, где ещё сутки назад томились под дверями просители, превратилась в штаб, и посреди неё князь Дашков изображал хозяина, хоть им и не являлся. На длинном столе, отодвинутом от стены, лежала карта города, утыканная флажками постов; рядом громоздились магофоны и стопки донесений, и над ними, не поднимая головы, работала его жена. Валентина разбирала бумаги по одной, откладывала налево и направо, и левая кипа, под дурные вести, была уже вдвое толще правой.

Ночь складывалась скверно. Резиденцию не взяли: первый приступ провалился с треском. Рядом, за стеной, в главном зале, подписи брали не уговором: глав родов свозили под охраной и совали им ручку в кулак. Толку выходило мало. К рассвету под бумагой об «аннулировании результатов выбором» стояла от силы треть нужных голосов, и грош была им цена, ведь завтра многие охотно откажутся от собственной подписи, заявив, что к ней принудили.

Ещё хуже ситуация складывалась с оглаской. В углу, на чьей-то скрижали тихо горела трансляция Юсуповой. Князь всё чаще косился на неё вместо карты. Смотреть было тошно: вдова одним прямым эфиром сводила на нет всё, что они делали всю ночь, а он не находил, чем ответить. Каждый свежий пролом в фасаде, которым Дашков рассчитывал додавить сопротивление, на экране работал уже против него.

Вот что грызло воронежского князя злее всего. Ночь-то начиналась его праздником. К утру Белгород должен был сам лечь ему под сапог вместе с Думой, короной и жирным сахарным производством в придачу. На деле же триумфатор торчал в чужой приёмной и смотрел, как его победу на глазах у всего Содружества перекраивают в непровоцированную агрессию.