К мысли «вокруг враги» он не пришёл путём рассуждений. Просто понял это сразу — звериным чутьём.

В этот момент произошло то, чего он не ждал. Половина согнанной думы всю ночь тайком смотрела на своих магофонах эфир Светланы, пряча аппараты в рукав и под стол. И когда она, увидев сына на чужой трансляции, заговорила с ним через свою, голос её поднялся разом с доброго десятка колен — зал сам, того не желая, сделался её громкоговорителем.

Говорила княгиня недолго, и сила её была в том, чего она не сделала. Она не позвала сына вернуться, не попросила прощения и не стала уверять, будто вокруг одна ложь; любой из этих ходов его гордость отбила бы с порога.

— Тебе было шесть, — негромкий ровный голос шёл из десятка динамиков разом, — когда ты впервые сковал льдом чашу с водой, раньше срока, раньше, чем это положено знатным детям. Ты до ночи караулил отца на парадной лестнице, чтобы показать. Он глянул, обронил, что твой дед его в эти годы останавливал реку, и прошёл мимо. Ты остался стоять внизу, будто промокший под дождём щенок.

Княжича накрыло волной стыда от этого воспоминания, румянец залил щёки.

— Тебе было двенадцать, когда ты на охоте сразил первого зверя и всю обратную дорогу повторял про себя, как расскажешь отцу. За столом он похвалил егеря за выучку. На тебя не посмотрел. Ты потом отдал свою долю добычи псарям, лишь бы не видеть её перед собой.

От этого воспоминания тоже сделалось дурно. Отец умел превращать даже повод для гордости в постыдное мерзкое и бесформенное нечто…

— А лет с десяти ты часами стоял перед зеркалом и перенимал его повадку — поворот головы, паузу перед словом, росчерк руки. Листы с сотнями его росчерков ты прятал под стопкой учебников. Я нашла их однажды. И не сказала никому.

Пётр стоял, вцепившись в края трибуны. Всю жизнь он голодал, и вовсе не по трону и власти, а по тому, чтобы кто-нибудь увидел, как он старается, оценил, похвалил… И вот выяснялось, что свидетель у его усилий всё-таки был. Мать смотрела и запоминала все эти годы, когда он был уверен, что не видит никто.

— Ты любил его по-настоящему, — продолжил голос, и в нём не осталось ровности. — Это твоя заслуга, а не его. Он не умел принимать твою любовь и не ценил её. Это его увечье, слышишь. Не твоя вина.

Пётр самого этого не осознал, но одной фразой она отвязала его любовь от того, кому эта любовь досталась. Иллюзия, за которой княжич прятался последние недели «отца оболгали, отец был великим», перестала быть единственной опорой, что его ещё держала. Любить отца, оказывается, можно было и не делая из него праведника.