— Я не прошу тебя выбирать сторону, — голос княгини упал почти до шёпота. — Просто не отдавай им свои слова. Твоё молчание — это всё, чего они стоят.

Пётр опустил лист.

В зале засуетились. Люди в штатском к этому моменту уже шли между рядами, вырывая у бояр магофоны, гася трансляцию везде, где до неё дотягивались руки, и голос матери оборвался, рассыпавшись на глохнущие клочья. Пауза на трибуне затянулась. Клейнмихель заполнял её словами, тянул время, говорил залу что-то про волю наследника и историческую справедливость, а сам поднялся к Петру вплотную и наклонился к самому уху.

— Читай! — выдохнул он, и вкрадчивая мягкость в его голосе была страшнее крика. — Или тебя больше никто и никогда не найдёт.

И княжич качнулся назад. Страх послушания въелся в него глубже любого прозрения, глубже материнских слов, до самых костей, и в одиночку против этой хозяйской ладони на загривке, против этого ласкового, угрожающего шёпота ему было не выстоять. Он почти заговорил…

И в эту минуту двери зала распахнулись.

Платонов вошёл в одиночку. Пётр глядел на него из-за трибуны, и от того, что убийца его отца ступал сквозь раздвигающийся у него на пути зал спокойно, без охраны и без спешки, фигура эта делалась только тяжелее.

— Ночное заседание ничтожно, — угрюмский князь и не думал повышать голос, но слова его дошли до последнего ряда. — Кворума за ним нет. Страна всё видела своими глазами. Выборщики свободны и могут расходиться. Удерживать вас больше некому.

Он обвёл зал взглядом без угрозы, буднично, по-хозяйски, словно собственный двор.

— Кто поднимет на меня или на заложников оружие, сдохнет здесь же. Это не угроза, это обещание.

Рябой сержант у стены, из тех, кому нервы этой ночью вымотали вконец, вскинул автомат. Оружие в его руках вытянулось стальными иглами и прошило хозяина насквозь, пригвоздив к стене. Выстрелить тот не успел и умер, кажется, так и не поняв, что с ним стряслось.

По залу прошло нервное движение. Бояре потянулись к дверям, сперва по одному, оглядываясь, потом гуще, и штаб переворота таял на глазах, оседая до горстки людей посреди пустеющего зала.

Для Петра всё переменилось разом. Он перестал быть знаменем над красивой постановкой, став обычным человеком за трибуной.

— Твоего отца убил я, — угрюмский правитель смотрел княжичу прямо в глаза, будто в зале не осталось больше ни единой живой души, и голос его не дрогнул. — Вот этой рукой, у всех на виду. Право предъявить счёт за его смерть принадлежит только тебе. Не им. Никто в этом зале не смеет тянуть свои лапы к твоему горю, а этой ночью им хотели воспользоваться все, кому не лень. Захочешь поквитаться, приходи ко мне, где бы я ни был. И я отвечу тебе сам, как равному, не прячась за чужими спинами.