С грохотом он положил лист на трибуну, прихлопнув его ладонью.

— Боярина Толмачёва этой ночью убили люди князя Дашкова, — голос у Петра сорвался на середине, но он договорил. — Те, что привезли меня сюда. Я видел это своими глазами.

Он перевёл дыхание.

— Этот лист писал не я. И всё, что делается здесь от моего имени, делается без моей воли.

Дальше он не пошёл. Этой ночью княжич не отрёкся от отца и не признал правоту матери, до этого ему предстояло ещё дожить и дорасти. Сломалось одно — его согласие быть послушной чужой воле вещью. Этого хватило, чтобы у государственного переворота не осталось даже ширмы, за которой можно было бы спрятаться.

Двери грохнули в последний раз. Подполковник Бражник, верный себе до конца, ворвался внутрь с остатками полуроты и полез в драку даже теперь, когда это не имело смысла.

Бой Пётр увидел одним смазанным пятном, коротким и почти беззвучным, а когда всё улеглось, подполковник лежал на полу оглушённый, и табельный ствол в его руке был согнут в кольцо. Тех, кто убил Толмачёва, вязали подтянувшиеся люди Платонова, и свидетель их дела стоял тут же, за трибуной, никем больше не удерживаемый.

Пётр остался в пустеющем зале. Впервые за восемнадцать лет он не принадлежал никому. И совершенно не знал, что теперь с этим делать.

* * *

Крах своего замысла князь Дашков увидел с заднего сиденья машины, на маленьком экране магофона. Наследник, его говорящее знамя, отодвинул чужой лист и сказал в камеры то, чего говорить не полагалось, и прямо назвал людей воронежского князя. Роман Михайлович смотрел на экран, и внутри у него всё холодело и одновременно закипало.

— Разворачивай колонну, — бросил он водителю. — Входим в город. Немедленно!

Логики в этом уже не имелось, была лишь паника пополам с жадностью. Законной дороги к трону не осталось, значит, оставалась незаконная — взять Белгород силой, пока Платонов не опомнился, пока не подтянул настоящее войско. Роман Михайлович вцепился в эту мысль, как утопающий в топляк.

Валентина рядом уже всё поняла. Партия, которую она продумывала ход за ходом, аккуратно и втайне, лежала в осколках, и разбил её не враг, а собственный муж, разбил непоправимо. С Архимагистром им было не сладить. Оставалось одно — уходить в Воронеж, немедленно, пока дорога свободна.

— Роман, — она заговорила тихо и очень внятно, — мы проиграли. Всё. Уводи людей. Каждая минута здесь может стоит нам головы. Ты забыл, чтоон за человек?.. Ведь прибьёт и не почешется, это волк в овечьей шкуре.

— Пустое, — отмахнулся Дашков, и в голосе его прорезалась упрямая в своей слепоте нота. — Платонов не станет разворачивать войну за Белгород. Не сейчас. Ему это встанет слишком дорого. Ты сама слышала человека Одоевской.