Я повернулся к ней.

И перестал сдерживаться. Пусть посмотрит вблизи, что стоит за моей вежливостью, из чего она сделана и чем подпёрта. Я шагнул ближе, и всё лишнее сошло с моего лица, вся ирония, вся усталость, всё человеческое, чем я привык прикрывать нутро перед этими людьми. Осталась голая, холодная готовность зверя, который слишком давно не ел и которого только что перестали держать на цепи. Я смотрел на неё тем взглядом, что приберегал когда-то для выходящих против меня в поле врагов, за миг до того, как их душа улетала на последний суд.

— Дай мне повод, — процедил я почти шёпотом. — Хоть один. Прошу. И ты своими глазами увидишь, на что я способен, когда меня больше нечему усмирять. С Юсуповым я был милосерден, женщина. Ты этого просто не застала.

То, что поднималось во мне, было не гневом. Гнев горяч, а тут стояла ровная, холодная брезгливость, какая берёт от падали. Я слишком долго заставлял себя видеть в них людей, с которыми договариваются, и эта мне порядком осточертело. Мне надоело взвешивать каждое слово и делать вид, будто с людьми, понимающими только силу, можно иначе. После долгой ночи в Новгороде я просто перестал пытаться быть удобным.

Валентина отшатнулась. Кровь отлила от её лица, и весь её холодный расчёт, вся выстроенная годами броня серого кардинала треснула разом, обнажив под собой обычную насмерть перепуганную бабу.

— Рома, — выговорила она, и голос её больше не был ровным, — договорись с ним. Христом-богом прошу, договорись.

Вот теперь она просила. Не вела, не подсказывала из-за плеча, а просила, растеряв весь свой вес.

Дашков ломался на глазах, верный своей породе мелкого хищника-падальщика, храбрый лишь до первого настоящего столкновения. Мгновение назад он ещё торговался, а теперь только открывал и закрывал рот, впервые в жизни увидев вплотную настоящую цену собственной жадности.

Убивать я его не стал, и не из милости. Живой опозоренный Дашков был мне полезнее мёртвого, ведь в этом качестве он становился очередным мучеником и поводом сплотиться против меня. Живой, публично сломанный, предъявленный всей стране как неудавшийся захватчик, работал на меня одним своим существованием. Тот самый урок, что я получил несколько недель назад над телом его шурина, я теперь применял с холодной головой. Дважды на одни грабли я не наступаю.

Условия я продиктовал на месте, коротко и без экивоков. Колонна разворачивается и уходит своим ходом, забрав раненых. Князь следует в Белгород под конвоем — не пленником, а стороной трёхстороннего договора между Угрюмом, Белгородом и Воронежем, который подпишет прилюдно, перед всей Боярской думой. Убийцы боярина Толмачёва, взятые в зале, остаются местному суду: земля белгородская, и свидетель их дел жив.