К резиденции я вернулся, когда небо над крышами уже налилось серым. Поднялся к Светлане и позволил себе ровно одну минуту спокойствия, в которой не было войны. Она была жива, дети целы. Дом стоял весь в дырах, требуя полноценной реконструкции. Минута прошла, и снова пришлось планировать и анализировать: Дума собиралась в полдень, а до полудня следовало успеть непозволительно много.

* * *

Юридическую точку в этой истории поставило дневное заседание Думы, собранное при полном кворуме, в вычищенном от ночного мусора зале.

Ночное «аннулирование» признали ничтожным, и основания огласили вслух, чтобы слышала вся страна. Кворума ночью так и не собрали. Полученные подписи выбиты под принуждением, и главы родов, отсидевшиеся ночь в зале, поднимались один за другим, называли себя и рассказывали про солдат за спиной. И третье, самое весомое: Содружество собственными глазами видело и штурм резиденции законно избранной княгини, и то, как наследник при всех отрёкся от заговорщиков. Итоги голосования подтвердили. Дума присягнула княгине Светлане.

Дальше пошли приговоры, и тут я предпочёл держаться в стороне, у стены, предоставив судить самой новоизбранной княгине. Власть тем и проверяется.

Подполковник Бражник оказался быстро приговорён к казни по законам о мятеже — офицер, поднявший роты против законной власти и присяги, другого исхода не заслуживал. Поэтому я и оставил его в живых. Офицеры, что шли за ним, отправились на каторгу. Рядовых помиловали. Полковника Гордея Пафнутьевича, который всю ночь «прохворал» в постели, дожидаясь, чья возьмёт, отправили в отставку с позором. Формулировку Светлана нашла сама, и я отметил её про себя как первую крылатую фразу новой княгини.

— Не предал, но и не помог, — Светлана не сводила глаз со съёжившегося полковника, — это не заслуга, а посрамление чести офицера.

Первый в своей жизни смертный приговор она подписывала на моих глазах. Рука у неё не дрожала, я следил нарочно. Только перед самой подписью она выдержала короткую паузу — не для вида, а потому, что отправляла на смерть живого человека и знала цену этому решению. Так она прошла проверку на власть, не обернувшись железной статуей за одну ночь.

Отдельным делом шёл граф Клейнмихель, взятый в думе среди устроителей ночного балагана, и на нём сошлись обе нити, что тянулись с самого начала этой истории. Показания сломанного боярина Свечина легли рядом с признаниями посредника Вадима, выслеженного и взятого в ночной суматохе людьми Коршунова, и совпали до буквы. Налёт на детей княгини заказал граф, и цель была ровно та, которой Клейнмихель не добился словами в эфире: рычаг влияния на Светлану, чтобы убрать её из игры. Покушение на детей аристократов оставалось преступлением даже по здешним морально-гибким меркам, а в связке с мятежом хоронило графа целиком. Род ушёл под опалу, сам он — на каторгу.