Разгром Дашкова я оформил договором, и пункты в нём стояли конкретные, без обтекаемых формулировок. Воронежский князь при Думе публично признал итоги выборов, обязался вывести остатки войск с белгородской земли и выплатить Белгороду солидную контрибуцию, которую в бумаге деликатно назвали возмещением ущерба от манёвров у границы. Тонкость эту понимали все до единого. Князь подписал всё, не читая, и уехал живым — опозоренным, битым и предъявленным всей стране в качестве неудавшегося захватчика.

Перед самым отъездом четы я свёл их со Светланой в малой приёмной, и говорить решил без масок, потому что уже не сомневался, кто в этой паре голова. Верховодила жена. Мозгом всего заговора была она, а Роман Михайлович — вывеской, тараном, годным лишь на то, чтобы подставить его под удар.

— Я примерно представляю, как всё это было устроено, — я не стал ходить вокруг да около. — И кем придумано. Скажу коротко: следующий заход в ту же сторону обойдётся вам куда дороже этого. Считайте, что предупредил.

Она не подтвердила и не отвергла. Успокоившись к этому моменту, держалась ровно, смотрела спокойно.

— Проигранная партия — ещё не проигранная игра, князь, — она шагнула было к дверям, прямая, непобеждённая в собственных глазах.

Уйти вот так я ей не позволил. Я налёг на неёИмператорской волей , и Валентину повело.

—Назови , — голос мой не оставлял выбора, —кто из князей участвовал вместе с тобой в этом деле?

Она сопротивлялась. Стискивала зубы, бледнела, цеплялась за молчание из последних сил, и это было почти красиво, только против такого напора никакая гордость не помогла бы.

— Одоевская, — выдавила она сквозь зубы, ненавидя каждое слово. — Главную помощь дала брянская княгиня. Она собрала вокруг себя Вадбольского, Хилкову и Долгорукова.

То, что доложил мне Коршунов, получило второе подтверждение, из чужих уст. Я отпустил её.

— Вот теперь можете идти, — обронил я.

И это унижение было горше первого.

Дальнейшую судьбу Петра было невозможно закрыть в один день. Главное между нами, а также между ним и матерью уже сказали этой ночью, при всей стране, и добавлять к сказанному было нечего. Они обменялись несколькими словами, почти в тишине. Ни слугу, убитого его же рукой, ни отца было уже не вернуть. И дверь к престолу для него не отворится, пока жива его мать, и он это услышал. Пётр остался при ней, под её крышей, не прощённый и не простивший, надломленный, но впервые за всю свою жизнь открытый исцелению. Первый шаг он сделал сам. Остальное было делом не одного месяца.

Хвосты я подобрал коротко, уже в дороге, привычно перебирая, что осталось несведённым.