Я выложил на стол две бумаги, депешу совета и думский протокол о дне голосования, и подвинул обе на середину.

— Между этими датами лежит один день. Созыв разослан назавтра после того, как белгородская дума утвердила дату голосования. Кто из присутствующих подбирал число, господа? Уж больно ладно легло.

Отвечать мне никто не собирался, и я на это не рассчитывал. Расчёт был на другое.

— Стороной данного спора я не являюсь, — Светлояров говорил лениво, весь вечер новосибирец наводил туман и щурился, а тут вдруг перестал. — Как человек, имеющий непосредственное отношение к работе Эфирнета обязан, однако, озвучить одну скучную цифру, из тех, что я вижу по долгу службы. В ночь, когда белгородская Дума тихо утвердила день голосования, белгородский же узел Эфирнета дал двухчасовой всплеск сильнейшей активности. Два направления, оба вовсе не южные. Кому они интересны, назову, только уже не с трибуны.

Эфирнет помнил всё. В этом состояло его главное коммерческое обаяние и вся его общественная опасность.

Зал качнулся. Пока ещё не в мою сторону, но качнулся, и я почувствовал это кожей раньше всякого подсчёта голосов.

Дальше детонаторы пошли очередью, каждый со своим зарядом.

— Когда Хлад стоял у моих ворот, из всех сидящих за этим столом лично сражался за нас лишь один человек, — Мари-Луиз не повысила голоса. — Я не для того хоронила своих жителей, чтобы подписывать ему приговор за спасение чужой семьи.

Благодарно кивнув ей, я повернулся к Токугаве и сыграл один ход экспромтом.

— Сёгун, ваш дом прислал мне отменный клинок из Тамахаганэ, — я говорил глядя Токугаве в глаза. — Клинок из Алмазной стали срастается с душой владельца, и ваш дом не вручает такой дар вслепую: прежде вы решили, что моей душе его можно доверить. Долг воина — защищать тех, кто не может защитить себя сам; так меня учили, и так я читаю ваш дар. Потому я встал между Юсуповым и семьёй, которой он угрожал. И потому та самая женщина сейчас держит осаду с детьми под одной крышей, пока я стою здесь и слушаю споры о порядке слов в готовом приговоре.

Токугава молчал три долгих секунды.

— Вы правы. Клинок был вручён не по ошибке, Великий князь, — сёгун выдержал ещё мгновение и опустил веки.

Три секунды его молчания перевесили три часа разглагольствования обоих герцогов. Чем реже человек говорит, тем выше ценится; Меровинг и Габсбург на этой бирже шли уже как макулатура.

Имелось у этого обмена и второе дно, о котором мы вслух не сказали: оба знали, кого совет пошлёт по мою голову, если решится применить Арбитров, и как зовут самую молодую в том отряде: племянница сёгуна дралась в Детройте вместе со мной.