Я смотрел на это молча. Как говорится: когда неприятель совершает ошибки, не следует ему мешать.

Дашков стоял за трибуной вольно, положив ладони на её края, будто уже прикидывал, как будет здесь править. Он обещал унию двух княжеств, единый рынок, воронежское зерно и белгородский сахар в одних руках, дешёвую соль и общую казну, а поверх всего, вскользь, с намёком на приятную тяжесть за спиной, сильных друзей, которые не дадут Белгород в обиду перед лицом внешних угроз. Князя я помнил ещё по давней дозаправке под Воронежем, когда он положил глаз на мой вертолёт и едва не довёл дело до крови. Аппетит у него с тех пор вырос с одной вертушки до целого княжества, а осторожности не прибавилось ни на грош.

Когда дошло дело до вопросов из зала, я не стал выходить к трибунам и заговорил из третьего ряда, ровным, будничным голосом:

— Роман Михайлович, уточните друзей, о которых вы поминаете третий раз за вечер. Назовите их. Зал вправе знать будущих благодетелей поимённо.

Воронежский князь запнулся. Секунды три он смотрел на меня, прикидывая, во что обойдётся честный ответ, и по тому, как дёрнулась его щека, я понял, что цена вышла для него неподъёмной. Затем он выкатил округлое «широкие связи дома Дашковых, известные всякому в Содружестве» и заторопился обратно к зерну, будто зерно могло его спрятать от неудобных вопросов. Я сел, получив ровно то, за чем вставал: князь опирался на кого-то, кого предпочитал не называть вслух. Огласка нервировала его сильнее, чем недоверие зала, что удивляло.

Дебаты шли по кругу, слово переходило от трибуны к трибуне, и каждый из четверых бил не только по вдове, но и по соседям: Дашкова задевал Клейнмихеля, граф — князя, наследник огрызался на их обоих. Я выхватывал из этой перепалки то, что стоило запомнить, а остальное пропускал мимо, как пропускают рыночный гвалт. Эта грызня работала на Светлану вернее любой её реплики, потому что зал своими глазами видел, как трое дерутся за ещё не остывшее наследство.

Настал у княгини и свой черёд нападать, и она им не пренебрегла. Поднявшись в один из раундов, она не стала оправдываться и ударила в чужие поступки, а не в слова. Обещать, сказала она залу, всякий горазд, поэтому спросим не про обещания, а про то, что уже сделано. Князь Дашков скупил долги колеблющихся родов ещё до первого дня выборов, и этим приобрёл голоса. Занятная трактовка «свободных выборов». Граф второй эфир подряд обвиняет её в сговоре и ни разу не принёс ни одной бумаги в доказательство. Люди боярина Толмачёва похитили наследника из-под стражи ночью, тайком, и неотрывно держат при себе.