Она перевела взгляд на итальянца и добавила без единой перемены в лице:

— И вот это, к слову, готовый плакат: создатель с флаконом в руках. Конверсию даст лучше передовицы.

Арсеньев с Зарецким переглянулись: технарям от этих слов было ни жарко ни холодно, их война шла на уровне производства. Тем лучше, каждый должен сражаться на своём фронте.

— Кампанию утверждаю, — я поднялся, отодвинув стул, — но за пределы княжеств пока ничего не отправляйте. География поставок — тоже политика. Того, что уже разошлось по Бастионам, достаточно, чтобы спрос там нарастал без нас. Сначала полностью обеспечиваем свои девять княжеств до последнего уезда, следом — пограничье и аптеки соседей. Внутренний рынок важнее внешнего. Действуйте.

Через четверть часа я шагнул в портальную арку Бастиона, а ещё через минуту вышел из московской. На площадке за пакгаузами уже грел двигатели вертолёт до Белгорода.

* * *

В начале ноября князь Вениамин Савельевич Дулов, правитель Иваново-Вознесенска, выехал в рабочую поездку по Коврову и Покрову с визитом, о котором газеты написали бы «торговые переговоры», напиши о нём газеты хоть слово. Предлог был безупречен: лишняя партия армейского сукна да пересмотр расценок на обучение Стрельцов. Истинную цель князь не доверил бы и собственному дневнику: он ехал посмотреть глазами, что сталось с соседями через квартал после присяги Великому князю.

Дулов не любил спешки, потому что та в его понимании была синоним глупости. Текстилем за выучку своих Стрельцов он расплачивался с Угрюмом уже давно и сделкой был доволен, но присяга оставалась товаром иного рода, и щупать его князь предпочитал не спеша.

Содружество тем временем штормило так, что качало и тех, кто стоял на якоре. Великий князь из Пограничья за считанные годы вырос из опального боярина в монументальную фигуру, о которой спорили за каждым столом от Смоленска до Урала. За ним числилось то, чего не отнять: Сумеречная сталь, рельсы от Угрюма до Владимира, по которым уже возили первые грузы, подземный Бастион, суды, выигранные у людей вдвое старше и втрое богаче. И за ним же тянулся кровавый шлейф: убитые или очень вовремя погибшие князья-соперники, разорённые противники, сплетни о скрытом даре менталиста. Успехи молодого правителя были несомненны, и несомненно было то, что вокруг него мёрли враги и гремели скандалы. Половина Содружества его проклинала, половина боготворила, и Дулов до сих пор не определился со своим местом в одном из двух лагерей.

Тряска автомобиля кончилась ровно на границе. Колёса перестали считать колдобины, и под ними потянулся серый монолит без единого шва, гладкий, с пологими водоотводами по обочинам: каменная дорога, о которой ивановские купцы рассказывали князю взахлёб и которой он до сего дня не верил. Дорога не кончалась до самого Коврова, и даже верстовые столбы вдоль неё были тёсаны из того же серого камня. Дулов велел шофёру сбавить ход и половину пути смотрел не в бумаги, а на дорогу по бокам.