В повисшей на миг рабочей тишине Альбинони не выдержал первым: вскочил и вскинул флакон над головой.

— Bene! Нет, benissimo! — итальянец потряс склянкой, и на тёмном стекле блеснуло клеймо Бастиона с коротким названием «Чистель». — Пятнадцать лет, Dio mio! Пятнадцать лет мне твердили: провинция не понимает гениальности, Гильдия Целителей не позволит, формула опасна! O sancta simplicitas! Меня разорили, я сидел в яме, per Bacco, в долговой яме! — Он бережно, точно младенца, опустил флакон на стол и размашисто перекрестился на итальянский манер. — А теперь попробуйте задушить то, что уже везде. Руки коротки, синьоры. У всех разом.

Усмехнувшись, я думал о том, что кроме возмездия итальянца за свой задушенный Гильдией проект он наверняка испытывал и радость при мысли о том, что эта разработка спасёт немало жизней и серьёзно обогатит его. С каждой проданной склянки Джованни шёл солидный процент, и справедливость такого расчёта нравилась мне чисто по-человечески. Гильдия, полвека ломавшая чужие жизни ради монополии на спасение, лежала в могиле, а задушенное ею лекарство грузили в обозы ящиками. Лучшей эпитафии для неё я бы не сочинил.

— Теперь о том, чего с линии не видно, — Ягужинская закрыла папку и сложила на ней руки. — Для страны, Прохор Игнатьевич, вы сейчас два разных человека, и трещина между ними после Ракитного стала шире. Для простонародья вы — избавитель от тирана и победитель Абсолюта. А вот ваши враги воспевают историю про безумного завоевателя, и с мёртвым мучеником Юсуповым не поспоришь.

Страх наверху и любовь внизу были двумя разными опорами власти, и я твёрдо знал, которая из них не предаст.

— Публика не запоминает факты, — продолжила она, — публика запоминает историю, в которую факты завернули. Значит, дадим им свою: не зарезанный князь, а спасённая супруга и дети. Ваш антисептик — новое средство укрепить репутацию. У Суворина выйдут сухие цифры: смертность от ран до и после появления Чистеля без единого хвалебного слова — открыто хвалить вас он не может. Листьев соберёт живые истории выздоровевших, у него это выходит без приторности. Веденееву я отправлю в деревню, к первому излеченному ребёнку, в Пульсе такое обожают. Наше же дело — довести человека до лавки. Остальное решит доступность, которой не даст ни одна газета: цена по карману любому подёнщику и обозы до последнего села.

— Сколько до первых плодов? — спросил я.

— Неделя на разгон, Прохор Игнатьевич, — Ягужинская загнула страницу в папке, отмечая себе что-то. — Дальше кампанию потащит сам товар. Лучший агитатор — выживший после ранения сосед. Градскому закажем пьесу, для тех, кто не читает вовсе.