мальчика. Дом, в котором они жили, брали штурмом. У силовиков была ориентировка – все, кто внутри – боевики и должны быть ликвидированы. По дому палили из крупнокалиберных пулеметов и гранатометов, а Зулейхан валялась в пыли и выла. Мариям жила в селе Самашки. Это село с самого начала войны было у федералов, как кость в горле. Ведь село находилось почти на самой Чечено-Ингушской границе, через него шла автотрасса Ростов-Баку и железная дорога. Когда российское командование выдвинуло жителям села ультиматум, что все боевики должны покинуть дома и уйти в горы, совет старейшин выполнил это условие. Мужчины ушли в сторону Сунженского хребта, ушли отец и братья Мариам. В домах остались лишь женщины, старики и дети. А ночью по беззащитному селу открыли огонь, утром подоспела авиация. Четыре дня чудом выжившая Мариам лежала в подвале, боясь выйти к стонущей наверху раненной матери. А когда все же вышла, мать уже не дышала. У Лейлы на глазах застрелили ее деда, девяностолетнего старика. Каждая из этих женщин пережила такое, что страшно было представить. Об этом не принято было говорить, в новостях про такое не писали. Мовлади смотрел на них, красивых и подурневших от горя, молодых и старых. Они не были злыми, жестокими по своей природе. Им просто не оставили выбора. Жизнь потеряла для них смысл, а смерть – смерть смысл имела, т. к. могла отомстить за тех, кто уже погиб, и подарить надежду еще живым. Мариам, разговаривавшая в это время с Вахой, повернула голову, тонкие брови ее взлетели вверх, глаза блеснули. И Мовлади вздрогнул – непонятно почему чеченская девушка напомнила ему Веру. Он не видел ее уже десять дней. Боль не была больше бьющей наотмашь, сделалась ноющей, точащей изнутри постоянно. Будто тебе отрезали руку – и ты крепишься из последних сил, делаешь вид, что все хорошо, ешь, спишь, а сам постоянно, каждую минуту ощущаешь неполноценность своей жизни. Сейчас он смотрел на Мариам и думал о Вере. Эти женщины – они считают себя праведницами. Ведь мученикам, погибшим за веру, шахидам обещано райское блаженство в последующей жизни. Но неужели их погибшие мужья, дети, старики хотели бы такого будущего для оставшихся в живых? Неужели он сам, погибая, мечтал бы, что Вера наденет пояс шахида и отомстит за него? Конечно, нет. Если ему суждено погибнуть – пусть она живет, радуется каждому утру, каждому вздоху – за двоих радуется. Что он делает, кому собирается отомстить? Случайным людям, которые и не слышали ни о нем, ни о его отце? Хорошо, допустим, это случайные