В прошлом это меня не шибко-то интересовало. Вот и сейчас я сначала относился к этим занятиям как к необходимой обузе. Ну да, понятно, что на Луну полетим не только флаг воткнуть, а ещё и работать. Нужно будет собирать образцы, понимать, куда смотришь и что под ногами, чем одно пятно на поверхности отличается от другого.

И, неожиданно, это меня всерьёз увлекло. Сам от себя этого не ожидал. Чем дальше, тем сильнее меня это затягивало. Может быть, потому, что геология требовала смотреть внимательнее, чем кажется. Не доверять первому впечатлению, разбирать.

Для полёта на Луну это, кстати, было совершенно необходимо. Плохо помню, как у нас с этим обстояло в прошлой жизни, но точно помню, что американцы к этому времени серьёзно подтянули своих астронавтов в этом направлении.

И если наши решили сейчас перенять этот момент и внедрить, то я могу лишь одобрительно снять шляпу, как говорится. Считаю, грех не смотреть на чужой опыт и не брать лучшее оттуда. Потому что человек, который выйдет на Луну, обязан понимать, что он там видит, а не просто красиво топтать грунт.

Чем дальше мы продвигались, тем громче звучали разговоры о специальной площадке под лунный рельеф. К концу 1967 года вопрос уже стоял остро. Обычной учебной базы для такой задачи не хватало, а полноценный «лунодром» только обсуждали. На совещаниях не раз звучала мысль, что нужна хотя бы специально оборудованная площадка примерно сто на сто метров, чтобы у экипажей была не только теория и вертолёт, а ещё и реальная работа ногами и глазами по имитации поверхности.

Пока выкручивались тем, что было, как обычно: макеты, стенды, куски рельефа и выезды туда, где местность хотя бы отдалённо позволяла отрабатывать выбор площадки, маршрут и визуальную оценку.

Это всё ещё не было идеально. Но в советской космонавтике идеальные условия вообще редко выдавали заранее. Обычно сначала возникала задача, потом под неё быстро собирали всё, что могли, а дальше уже люди своим потом и упрямством превращали набор временных решений в рабочую систему.

В таком режиме месяцы пролетели очень быстро. Иногда казалось, что весь мир сжался до расписания, отчётов и чужих голосов, которые ты уже начинаешь различать не по словам, а по интонации.

Мой собственный дом и семья, казалось, остались где-то в другом мире.

Не совсем, конечно. Письма были, и редкие звонки тоже. Порой удавалось вырваться на сутки, иногда на несколько часов. Но этого всё равно было мало. Особенно теперь, когда Катя должна была вот-вот родить.

Иногда на меня накатывало чувство вины, ведь на Катю свалилось вообще всё, и она разгребала это в одиночку. А ещё я по первой жене помню, насколько женщина ранима и уязвима в этот период.