— Грузовой отсек, сэр. Без клетки нельзя, таковы правила. Но если хотите, я найду картонную коробку из-под груза, как временное решение. Оформим под вашу личную ответственность пассажира.

— Подходит.

Коробку она принесла из подсобки, крепкий картонный ящик с надписью «Вестерн Экспресс» по борту, размером в самый раз для сидящей собаки. Я перочинным ножом прорезал в стенках вентиляционные дыры прямо у стойки, рядами, чтоб шел воздух.

Поставил ящик на пол, открыл клапаны. Кассия посмотрела на ящик, потом на меня. Я кивнул.

Она вздохнула, почти по-человечески, и зашла внутрь. Развернулась и села.

Я закрыл клапаны. Через прорези было видно, как она смотрит на меня, без паники, не скуля, внимательно, запоминая, куда я денусь и куда повезут ее.

Грузчик увез ящик на тележке вместе с прочим багажом, и до последнего мига, пока тележка не свернула за угол, я видел в дырках темные блестящие глаза.

Салон «Боинга 727» был почти пуст, из ста двадцати кресел занято от силы двадцать. Стюардесса в синей форме прошла по проходу, предложила кофе.

Я взял. Сел у окна, грел руки о пластиковый стаканчик.

За окном лежала темнота над Вирджинией, потом, когда набрали высоту, далеко внизу поплыли рассыпанные огни Огайо. Я думал не о Спрингфилде.

Я думал о Томпсоне, который сказал «это не конец» и не взял со стола карандаш. О Финче в начищенных ботинках у Отражающего бассейна, советующем мне беречься. О Николь, которая села в «Мустанг» и уехала, не оглядываясь, потому что в противном случае она бы заплакала, а моя девушка не из тех, кто плачет при людях.

В Сент-Луисе пересадка заняла сорок минут в пустом ночном терминале. Кофе из автомата «Мастер Вендинг» за двадцать пять центов, на вкус как горячий картон. Я дошел до грузового терминала проверить Кассию.

Ящик стоял на тележке у транзитной стойки. Изнутри доносилось тихое сопение.

Я постучал костяшкой по стенке. Ящик качнулся, Кассия завиляла обрубком хвоста, ударяя им о картон.

— Скоро приедем, — сказал я сквозь дырку.

Сопение стало чаще и довольнее.

В Спрингфилд мы прилетели в шесть утра.

Аэропорт назывался громко, «Спрингфилд Регион», а на деле оказался одноэтажным терминалом с четырьмя выходами, одной багажной каруселью и кафетерием, закрытым до семи. Рассвет стоял серый и мутный.

Термометр на стене показывал двадцать восемь по Фаренгейту, по обочинам у въезда лежал грязный январский снег, в этих краях зима держалась дольше, чем в Вирджинии.

Я забрал чемодан с карусели и ящик с Кассией с грузовой стойки и вскрыл клапаны. Она вышла, отряхнулась, обошла меня кругом, обнюхала, убедилась, что это все еще я и села у ноги.