А за моей спиной Ордынская продолжала качать сердце.
Я слышал её дыхание — тяжёлое, хриплое. Видел краем глаза, как она покачнулась, как Тарасов машинально протянул руку, чтобы поддержать, но она отшатнулась, потому что нельзя нарушать стерильность, и устояла сама.
Сколько ещё она продержится? Пять минут? Три? Одну?
— Последний шов, — я затянул узел. — Проверяю герметичность. Снимаем зажим!
Тарасов отпустил дистальный зажим. Кровь хлынула в аорту, заполняя её.
Я смотрел на шов.
Он держал.
— Проксимальный!
Второй зажим открылся. Полное давление в аорте. Шов напрягся, вздулся…
И выдержал.
— Сухо! — Тарасов не скрывал облегчения. — Мастер Разумовский, сухо! Ты сделал это!
— Пока нет, — я отступил от стола. — Ордынская. Можешь отпустить?
Она не ответила.
Её глаза были закрыты, лицо — белое как мел. Пот лил с неё ручьём, халат промок насквозь. Она всё ещё держала руки поднятыми, всё ещё качала чужое сердце своей волей.
— Ордынская! Слышишь меня? Можно отпускать!
Она открыла глаза. Посмотрела на меня мутным, невидящим взглядом.
— Я… — её голос был еле слышен. — Я не знаю как…
— Просто убери руки. Медленно. Дай сердцу работать самому.
Она попыталась. Её пальцы дрогнули, начали опускаться…
На мониторе ритм сбился. Зачастил, стал хаотичным.
— Фибрилляция! — крикнул анестезиолог. — Дефибриллятор!
— Нет! — я остановил его. — Ордынская, держи ритм! Не отпускай резко! Плавно, понимаешь? Как будто передаёшь ребёнка из рук в руки, осторожно!
Она закусила губу. Её лицо исказилось от напряжения. Но она услышала. Поняла.
Медленно… очень медленно… она начала отпускать контроль.
Тук-тук. Тук… тук. Тук…
Сердце Вересова дрогнуло. Сбилось. А потом — нашло свой ритм.
Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.
Синусовый. Слабый, но синусовый. Своё собственное сердцебиение, не навязанное чужой волей.
Ордынская уронила руки.
И упала.
Я едва успел подхватить её маленькую, лёгкую, обмякшую. Она была без сознания, но дышала. Просто выгорела. Отдала всё, что имела.
— Унесите её, — я передал безвольное тело подбежавшей медсестре. — В палату, под наблюдение. Глюкоза внутривенно, покой.
— А пациент?..
Я посмотрел на Вересова.
Он дышал. Сам. Его сердце билось. Само. На мониторе — стабильный ритм, давление — восемьдесят на пятьдесят, но растёт.
— Пациент будет жить, — сказал я. — Зашиваем грудную клетку. Дренажи, антибиотики, интенсивная терапия. Но он будет жить.
Тарасов посмотрел на дверь, за которой скрылась Ордынская.
— Что это было? — спросил он тихо. — Эта девочка… что она сделала?
Я не ответил.
Потому что я и сам не до конца понимал.
Биокинез. Прямое управление живой тканью. Редчайший дар, о котором я только слышал, но никогда не видел вживую. Способность заставить чужое тело делать то, что ты хочешь — сокращать мышцы, качать кровь, бить сердцем.