Она стояла в той же позе, но всё изменилось. Её лицо было искажено от напряжения, жилы вздулись на шее и висках. Фиолетовое сияние вокруг рук стало ярче, почти ослепительным. Из её носа текла кровь — тонкая алая струйка, стекающая по губам и подбородку.
Но она не отпускала.
— Держу! — повторила она, и её голос был хриплым, надломленным, но твёрдым. — Режьте! Я… я держу!
Черт, какая же она молодец.
Эта девчонка, которую все считали бесполезной обузой. Которую Тарасов называл ведьмой. Которая сама не верила в свои силы.
Она держала.
Держала человеческую жизнь в своих руках. Буквально!
И не отпускала, несмотря на боль, несмотря на кровь, несмотря на страх.
— Молодец, — сказал я. — Держи ещё чуть-чуть. Я почти закончил.
Вернулся к микроскопу.
Опухоль всё ещё вибрировала, но слабее. Ордынская давила её своей силой, не давая разогнаться до опасной амплитуды.
Ножка. Вот она. Натянутая, как струна.
Один разрез.
Я сделал движение.
Лезвие вошло в ткань — точно, чисто, без колебаний. Прошло сквозь ножку опухоли, отделяя больное от здорового. Микроскопическое движение, занявшее долю секунды.
И опухоль отделилась.
Я почувствовал это мгновенно — как натяжение исчезло, как образование освободилось от своего якоря. Захватил его пинцетом, потянул вверх.
Маленький комочек ткани вышел из раны. Розовато-серый, блестящий от крови. Он лежал в моём пинцете и больше не вибрировал.
Камертон замолчал.
— Музыку стоп! — скомандовал я.
Семён ударил по кнопке. Скрипка оборвалась на полуноте.
Тишина.
Только мониторы тихо пищали, аппарат ИВЛ мерно шипел, где-то за стеной гудела вентиляция. Но после безумного хаоса последних минут это казалось оглушительной, давящей тишиной.
Я положил опухоль в лоток с формалином. Она упала на дно с тихим плеском —
маленькая, безобидная на вид. Трудно поверить, что эта горошина чуть не убила человека.
— Пульс семьдесят четыре, — голос Артёма был хриплым, но спокойным. — Давление сто десять на семьдесят. Ритм синусовый. Она стабильна.
Я выдохнул.
— Лена, можешь отпускать.
Ордынская открыла глаза.
Фиолетовое сияние погасло, как задутая свеча. Она убрала руки с груди Инги и… и начала падать.
— Держите её! — крикнул я.
Семён успел первым. Подхватил её под мышки, не дал упасть на пол. Она обмякла в его руках, как тряпичная кукла, голова запрокинулась, глаза закатились.
— Она в порядке? — спросил Тарасов. В его голосе было что-то новое… Очень похожее на беспокойство…
Глава 9
Палата послеоперационного наблюдения была погружена в полумрак.
Семён сидел на жёстком больничном стуле, привалившись спиной к стене, и смотрел на лицо спящей Ордынской.