— … я думал всё, конец, а он…
— … никогда столько крови не видела…
— … молодёжь, чего с вас взять…
Голоса затихли за поворотом.
Я остался один.
Коридор снова погрузился в тишину, нарушаемую только гудением вентиляции. Я прислонился к стене, закрыл глаза и позволил себе несколько секунд просто дышать. Просто существовать, не думая ни о чём.
Вересов выживет. Бабушка Семёна выживет. Все живы.
Сегодня был хороший день. А завтра… придется принимать тяжелое решение. Кого-то нужно убрать из команды, а кого-то в ней оставить.
— Двуногий.
Голос Фырка вырвал меня из блаженного забытья. В нём звучало что-то странное. Настороженность.
Я открыл глаза. И увидел Грача.
Он стоял в дальнем конце коридора, привалившись к стене в своей обычной расслабленной позе. Длинный, нескладный, с вечно измятым халатом и растрёпанными волосами. В руке он держал яблоко и лениво его жевал, словно наблюдал не за хирургами после операций, а за скучным спектаклем в провинциальном театре.
На его губах играла улыбка. Та самая кривая, ехидная ухмылочка. Можно сказать — фирменная. Улыбка человека, который знает что-то, чего не знаешь ты. И наслаждается этим знанием.
Наши взгляды встретились. Грач приподнял яблоко в издевательском салюте, откусил ещё кусок и неторопливо двинулся прочь, скрывшись за поворотом.
— Двуногий, — повторил Фырк, и теперь в его голосе отчётливо слышалось беспокойство. — Мне совсем не нравится его улыбочка.
Я молча смотрел на пустой коридор.
Фырк был прав.
Мне тоже не нравилось.
Глава 2
Кофе остыл.
Я сидел за кухонным столом, бездумно крутя в руках чашку, и смотрел, как серый зимний свет просачивается сквозь занавески. За окном сыпал мелкий снег, превращая двор в размытую акварель. Горячий бутер на тарелке давно превратился в холодный кусок хлеба с засохшей колбасой и сыром.
Вероники не было. Она ушла рано, ещё затемно, оставив на столе записку. Три слова, написанные торопливым почерком: «У папы. Позвоню».
Я не стал её останавливать, когда она собиралась. Просто лежал с закрытыми глазами и слушал, как она тихо одевается в темноте, стараясь не шуметь. Как щёлкает замок входной двери. Как её шаги удаляются по лестнице.
Сергей Петрович. Её отец. Человек, которого мы вытащили из лап ментального паразита, но который теперь медленно угасал от черной дыры в голове. Так там еще накладывались последствия многолетнего заражения — печень, почки, сердце, всё системы работали на износе, и никакая магия не могла повернуть время вспять.
Я отхлебнул холодный кофе и поморщился. Гадость.
— Не спится, двуногий?
Фырк материализовался прямо на хлебнице, усевшись на неё по-хозяйски. В лапках он держал невидимый орех и сосредоточенно его грыз. Астральные крошки летели на стол, исчезая, не долетев до поверхности.