За моей спиной открылись двери торакальной операционной, выпуская остальных.

Тарасов вышел первым.

Его халат пропитался кровью настолько, что из белого стал бурым, и теперь прилипал к телу как вторая кожа. Но лицо у него было спокойным, почти умиротворенным.

Так выглядит солдат после долгого боя, когда адреналин схлынул и осталось только гудящее удовлетворение в мышцах. Он наконец-то наелся настоящей хирургии, и это читалось в каждой черте.

Следом появилась Зиновьева. Я едва узнал её.

Куда делась та надменная красавица с идеальной укладкой и презрительным прищуром? Передо мной стояла женщина с потёкшей тушью, со сбившимися в колтун волосами, с забрызганным халатом и безумными от усталости глазами.

Она прошла крещение кровью, и прежняя Александра Зиновьева осталась где-то там, в приёмном покое, рядом с лужей на полу. По крайней мере на время.

А после появилась Ордынская. Ее вела под руку медсестра. Я хотел было возмутиться тем, что она вообще пришла, так как она буквально висела на медсестре, едва переставляя ноги, и напоминала тряпичную куклу, из которой вынули весь наполнитель, но удержался.

Она отдала всё, что имела, заставляя чужое сердце биться своей волей. Но глаза у неё светились. Тем особенным, лихорадочным блеском, который бывает у людей, совершивших невозможное.

Мы стояли посреди пустого коридора, грязные и дурно пахнущие, пропахшие кровью и потом, и молча смотрели друг на друга.

Потом двери пятой операционной распахнулись.

Семён Величко вывалился в коридор так, будто его вытолкнули. В мокром халате, он выглядел как человек, которого только что достали из реки. Правая рука висела вдоль тела безвольной плетью, и он машинально массировал её левой, пытаясь вернуть чувствительность.

Но на лице у него сияла улыбка. Глупая, счастливая, совершенно идиотская улыбка человека, который заглянул смерти в глаза и показал ей кукиш.

За ним вышел Коровин. Старик кряхтел и разминал поясницу, морщась от боли.

— Эх, молодость, — проворчал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Чуть сердце не остановилось от ваших выкрутасов. Напомните мне больше никогда не соглашаться на авантюры.

Последним появился Ахметов.

Сосудистый хирург стянул шапочку и вытер ею блестящую лысину. Его взгляд скользнул по нашей компании, задержался на мне.

— Разумовский.

Я напрягся. Ахметов славился тяжёлым характером и умением превращать разносы в искусство. Сейчас начнётся.

— Твой пацан… — он кивнул в сторону Семёна.

— Что?

— Он псих, — Ахметов произнёс это совершенно спокойно, как медицинский факт. — Просто отмороженный псих. Влезть в живот без спроса. Пережать аорту голым кулаком. Стоять так пятнадцать минут, пока рука не онемела.