А напротив них — две фигуры.
Я знал их обоих.
Магистр Игнатий Серебряный и Леонид Шпак.
— Двуногий, — голос Фырка был напряжённым, — а вот это уже серьёзно. Очень серьёзно.
Менталисты стояли спиной ко мне.
— О! — Сергей Петрович заметил меня первым. Его лицо расплылось в широкой, радостной улыбке. — Илья Григорьевич! Наконец-то! Вот и мой лекарь пожаловал!
Он повернулся к визитёрам, всё ещё улыбаясь.
— Вот, господа, познакомьтесь! Илья Григорьевич Разумовский, тот самый молодой гений, который вытащил меня с того света! Скажите им, Илья Григорьевич, скажите! Что я здоров как бык! Что меня пора выписывать домой, а не устраивать тут допросы посреди дня!
Серебряный медленно повернулся ко мне.
Его взгляд скользнул по моему лицу, по моей фигуре, по моим рукам. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от чего-то другого. От ощущения, что меня сканируют. Препарируют взглядом, как образец под микроскопом.
— Здравствуй, Илья, — сказал Серебряный. Его голос был ровным, бесстрастным, лишённым каких-либо эмоций. — Мы как раз тебя ждали.
Шпак рядом с ним усмехнулся шире — той самой усмешкой, которую я помнил по нашей последней встрече. Усмешкой человека, который держит все карты и знает, что ты это знаешь.
— Нам нужно поговорить, — продолжил Серебряный, и его ледяные глаза впились в меня, как два острых клинка. — О твоём пациенте.
Глава 15
Серебряный встал у окна, и зимний свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, рисовал на его лице полосы света и тени, отчего он напоминал персонажа нуарного фильма. Шпак расположился у двери, привалившись плечом к косяку с видом человека, который точно знает, что выход из комнаты контролирует именно он.
А посередине этой мизансцены, на больничной койке, сидел Сергей Петрович Орлов и улыбался.
Улыбался так, будто мы все собрались на его именины, а не на то, что с каждой секундой всё больше напоминало допрос.
— Илья Григорьевич! — он снова обратился ко мне, и в его голосе звучала такая искренняя радость, что у меня заныли зубы. — Вот, объясните этим господам из столицы, что я совершенно здоров! Они тут какую-то ерунду несут про аномалии, про обследования… Я же говорю — чудо произошло! Ваша терапия, ваше лечение! Вы гений, Илья Григорьевич!
Вероника стояла рядом с кроватью отца, и её рука лежала на его плече. Защитный жест. Она смотрела на менталистов с тем выражением, с каким волчица смотрит на охотников, подобравшихся слишком близко к её логову.
— Папа прав, — сказала она, и её голос звучал твёрдо, хотя я видел, как побелели костяшки её пальцев. — Это хорошие новости. Почему вы ведёте себя так, будто случилось что-то плохое?