Я смотрел в микроскоп и ждал.
Сначала ничего. Ткани оставались неподвижными, мёртвыми под светом ламп. Нервы лежали тихо, сосуды пульсировали в обычном ритме.
Потом началось.
Едва заметное движение. Дрожь, пробежавшая по нервным волокнам. Как рябь на воде от брошенного камня.
Сильнее.
Нервы начали подрагивать. Вибрировать. Резонировать на высоких нотах скрипки.
И вдруг, в глубине сплетения, что-то вспыхнуло.
Не светом — движением. Маленький узелок, прилепившийся к нервному стволу, начал пульсировать. Раздуваться и сжиматься в такт музыке. Расталкивать соседние волокна, как живое существо, рвущееся на свободу.
— Вижу! — крикнул я. — Вижу её!
Опухоль была крошечной — размером с рисовое зерно, как я и предполагал. Розовато-серая, блестящая, почти неотличимая от окружающих тканей. Но сейчас она выдала себя. Сейчас она танцевала под музыку, показывая мне, где прячется.
Но радость была недолгой.
Вибрация опухоли запустила цепную реакцию.
Нервы вокруг неё начали дёргаться. Импульсы побежали по волокнам, как искры по бикфордову шнуру. От плечевого сплетения к шее, от шеи к груди, от груди…
— Тахикардия! — крикнул Артём. Его голос был резким, командным. — Пульс сто двадцать! Сто тридцать! Сто сорок!
Мониторы взорвались писком. Красные цифры замелькали на экранах, предупреждая о беде. Тревожные сигналы, один за другим, сливаясь в какофонию.
— Давление падает! Девяносто на пятьдесят! Восемьдесят на сорок!
Тело Инги дёрнулось.
Даже под действием миорелаксантов, даже в глубоком наркозе, рефлексы пытались взять верх. Мышцы напряглись, пытаясь выгнуть тело дугой. Руки дёрнулись в фиксаторах. Ноги забились о стол.
— Чёрт! — Тарасов отшатнулся от операционного поля. — Она уходит! Нервный шторм!
Я знал это. Знал и готовился к этому. Именно поэтому Ордынская была здесь.
— Лена! — крикнул я, не отрывая глаз от микроскопа. — Твой выход! Держи её!
Ордынская стояла у изголовья, её руки лежали на груди пациентки. Её лицо было белым как мел, глаза широко раскрыты от ужаса.
— Я… я не знаю как…
Глава 8
Операционная превратилась в ад.
Яркий свет бестеневых ламп бил в глаза, не оставляя места для теней. Мониторы надрывались в истерике — красные цифры метались по экранам, сирены выли.
Скрипка неслась из динамиков, заполняя пространство безумным каскадом нот, и этот контраст — высокое искусство и животный ужас смерти — бил по нервам сильнее любого крика.
Инга билась на столе.
Даже под наркозом и действием миорелаксантов, её тело содрогалось в конвульсиях. Не человеческие движения — механические, дёрганые, как у марионетки, которую дёргает за нитки сумасшедший кукловод. Спина выгибалась дугой, голова запрокидывалась, руки бились о фиксаторы с такой силой, что кожа на запястьях уже покраснела от ссадин.