— Вот это правильный подход. Иди, работай.
Он направился к двери, но у самого порога остановился и обернулся.
— Спасибо, Илья.
Просто, без пафоса, без красивых слов и торжественных интонаций. Именно поэтому это прозвучало так искренне.
Я кивнул. Он вышел.
— Хороший щенок, — прокомментировал Фырк, когда дверь закрылась. — Растёт на глазах. Глядишь, через пару лет из него выйдет приличный лекарь.
— Выйдет, — согласился я. — Если не сожрут раньше.
— Это ты про Грача?
— И про него тоже. И про всех остальных, кто считает, что молодые лекари существуют для того, чтобы их использовать и выбрасывать.
— Философствуешь, двуногий?
— Размышляю. Это разные вещи.
— Да-да, конечно. Размышляешь. А пока ты размышляешь, может, расскажешь мне, что ты там надумал про Грача? Ты сказал «болезнь». Ты реально думаешь, что он болен?
Я помолчал, собираясь с мыслями.
— Думаю. Но мне нужно больше информации. Нужно поговорить с Шаповаловым, расспросить его о детстве Дениса. Если мои подозрения верны…
— Если твои подозрения верны — что тогда? Будешь его лечить? Человека, который только что пытался уничтожить твоего ученика?
Я не ответил. Потому что не знал ответа.
Глава 14
Кабинет Игоря Степановича Шаповалова располагался в хирургическом корпусе. Моем, можно сказать, родном корпусе.
Дверь была приоткрыта, и из-за неё доносился негромкий голос — Шаповалов с кем-то разговаривал по телефону, и, судя по интонациям, разговор был не из приятных.
Я остановился у порога, прислонившись плечом к стене. Подслушивать нехорошо, но и врываться посреди чужой беседы — ещё хуже.
— … да, Марья Сергеевна, я всё прекрасно понимаю. Нет, сегодня никак не получится, у меня две плановые операции после обеда, одна из них достаточно сложная, с непредсказуемым временем… Да, я помню про отчёт. Да, и про совещание тоже помню. Нет, я не забыл. Завтра? Завтра попробуем, если ничего экстренного не прилетит. Вы же знаете, как это бывает в хирургии — планируешь одно, а жизнь подкидывает совсем другое… Хорошо. Да. До связи.
Щелчок. Тишина. А потом тяжёлый, надсадный вздох, который вырывается у человека, когда он думает, что его никто не слышит.
Я выждал пару секунд и постучал по дверному косяку.
— Игорь Степанович? Можно на минуту?
Шаповалов поднял голову от бумаг, разбросанных по столу в живописном беспорядке. Его лицо… я видел это лицо много раз — сосредоточенным над операционным столом, суровым на утренних планёрках, довольным после успешных операций и мрачным после неудачных. Но таким усталым… Пожалуй никогда. Даже когда его судили, а жена и младший сын едва выкарабкались.