— И Грач…

— Грач использовал это право как оружие. Он пришёл сюда не проверять качество лечения и не ловить нерадивых лекарей. Он пришёл искать ошибки — любые ошибки, за которые можно зацепиться. Любой промах, который можно раздуть до размеров катастрофы. Отсутствие страховки у Настасьи Андреевны было для него подарком небес — готовое дело, которое можно раскрутить без особых усилий.

Семён нахмурился, переваривая услышанное.

— Но зачем? Зачем ему это нужно? Какое ему дело до нашей больницы, до меня?

— А ты не догадываешься?

Он покачал головой.

Я вздохнул. Объяснять чужие семейные драмы — занятие неблагодарное и утомительное. Но Семён имел право знать, за что именно его пытались уничтожить.

— Грач искал ошибку, Семён, а не истину. Он ходил по отделениям, искал тех пациентов которыми занималась команда, вынюхивал, листал истории болезней — но читал их не как лекарь, который ищет пропущенный диагноз. Он читал их как охотник, который выслеживает добычу. Искал только то, что поможет уничтожить.

— Уничтожить кого?

— Меня. Тебя. Любого, кто связан с его отцом.

Семён вздрогнул так, будто я ударил его током.

— С Шаповаловым? При чём тут Игорь Степанович?

— При всём, Семён. При всём.

Я повернулся к нему, отойдя от окна.

— Грач ненавидит своего отца. Ненавидит давно, глубоко, той особенной ненавистью, которая бывает только между близкими людьми. Считает, что отец его бросил, что предпочёл работу и учеников родному сыну, что никогда его не любил и не ценил. И теперь он мстит — единственным способом, который знает. Удар по тебе — это удар по Шаповалову. По его методам воспитания, по его вере в молодых врачей, по самой идее, что ради спасения жизни иногда можно и нужно нарушить протокол.

Семён молчал, переваривая услышанное. На его лице отражалась сложная работа мысли — недоумение сменялось пониманием, понимание — отвращением.

— Какой мерзкий тип, — сказал он наконец. — Использовать больных людей как инструмент для семейных разборок. Превращать чужие жизни в патроны для своей личной войны. Это же просто…

— Это болезнь, — сказал я тихо, почти про себя.

— Что?

— Ничего. Забудь, — я тряхнул головой, отгоняя мысли, которыми пока не был готов делиться. — Главное ты понял. Грач — не твоя проблема. Больше не твоя. Финансовый вопрос закрыт, обвинение рассыпалось, и ты можешь спокойно работать дальше. Кстати, о работе — у Настасьи Андреевны впереди долгое восстановление, и кто-то должен следить за её назначениями, корректировать дозы тироксина, контролировать биохимию…

— Я, — сказал Семён, выпрямляясь. — Я за неё отвечаю. Я её прооперировал — значит, я за неё и в ответе.