— Да.

— И?

— Мы поговорили. Вы наверняка уже слышали. Вопрос с Семёном закрыт, финансовые претензии сняты. Диагностический центр покрыл все расходы на лечение пациентки — задним числом, но вполне легально, со всеми печатями. Грачу не к чему придраться.

Шаповалов приподнял седую бровь.

— Как тебе это удалось? Денис… он не из тех, кто легко отступает. Если уж вцепится во что-то — не отпустит, пока не доведёт до конца.

— Я показал ему, что он пропустил очевидный диагноз. Пациентка, которую он записал в безнадёжные алкоголички, на самом деле больна и лечится копеечными таблетками. Он этого не увидел, потому что не смотрел. Не хотел смотреть.

Шаповалов помолчал, глядя куда-то сквозь меня.

— Хм, — произнёс он наконец. — Это… хорошо. Спасибо, что защитил парня. Семён — хороший лекарь. Талантливый, перспективный. Было бы жаль потерять его из-за…

Он не договорил. Не нужно было договаривать — мы оба прекрасно знали, из-за кого.

— Игорь Степанович, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более естественно и непринуждённо, — я хотел спросить вас кое о чём. О Денисе.

Шаповалов вздрогнул. Едва заметно, но я это увидел. Лёгкое напряжение в плечах, мимолётная тень во взгляде.

— Что именно тебя интересует?

— Его детство. Каким он был ребёнком? Как рос, как развивался?

Несколько секунд Шаповалов молчал. Его взгляд ушёл куда-то в сторону, за окно, где качались на ветру ветки старого тополя — в прошлое, в воспоминания, которые, судя по выражению его лица, не приносили ни радости, ни утешения.

— Зачем тебе это, Илья? — спросил он наконец.

— Пытаюсь понять.

— Понять что?

— Его. Что им движет. Почему он такой, какой есть.

Шаповалов горько усмехнулся. Одним уголком рта, без тени веселья.

— Я сам пытаюсь понять его всю жизнь. С того самого дня, как он родился. И знаешь что? Не особо преуспел. Так что если ты рассчитываешь, что я открою тебе какую-то великую тайну…

— И всё же, — мягко настоял я. — Расскажите мне о нём. Каким он был маленьким? Какие у него были особенности?

Шаповалов долго молчал. Так долго, что я уже решил — откажется, замкнётся, переведёт разговор на другую тему. Может, встанет и скажет, что ему пора на операцию, извини, Илья, как-нибудь в другой раз.

Но потом он заговорил.

Медленно, с паузами, словно каждое слово приходилось выдирать из глубины памяти вместе с корнем и комьями земли.

— Денис всегда был… трудным. С первых месяцев жизни. Другие младенцы — они плачут, когда голодные или мокрые, а в остальное время лежат себе спокойно, агукают, улыбаются. А он… он будто родился недовольным. Постоянно хныкал, капризничал, плохо спал. Педиатры говорили — колики, это пройдёт. Потом говорили — зубы режутся, это пройдёт. Потом — характер формируется, это пройдёт.