Он потёр переносицу, словно пытаясь прогнать головную боль.

— Не прошло. Когда он подрос, стало только хуже. Вспыльчивый до невозможности — мог взорваться из-за любой мелочи. Игрушка не там лежит — истерика. Каша не той температуры — швыряет тарелку об стену. Мультик закончился раньше, чем он хотел — вопли на весь дом. Соседи прибегали, думали, мы его бьём. А через пять минут — как ни в чём не бывало. Сидит, играет, смотрит на нас и спрашивает: «Папа, а почему мама плачет?»

— Не помнил, что кричал?

— Иногда — да. Иногда смотрел на нас абсолютно искренне, с настоящим недоумением в глазах, и было видно — он правда не помнит. Не притворяется или играет на публику — он действительно не понимает, что произошло за последние десять минут. Жена называла это «провалами». Я… — он запнулся, — я думал, он просто манипулирует нами. Знаешь, как дети иногда делают — наорал, а потом включил «я не виноват, это не я». Думал, он умный не по годам и нашёл способ избегать наказания.

Я мысленно поставил галочку. Провалы в памяти после эмоциональных вспышек. Пазл продолжал складываться.

— А питание? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно более небрежно, словно я просто поддерживаю разговор, а не веду целенаправленный сбор анамнеза. — Как он ел в детстве? Были какие-то особенности?

Шаповалов удивлённо посмотрел на меня.

— Питание? При чём тут питание?

— Просто интересно. Пытаюсь составить полную картину. Иногда мелочи, которые кажутся незначительными, на самом деле очень важны.

Он нахмурился, явно не понимая, к чему я клоню, но всё же ответил.

— Ну… он никогда не любил мясо. Вообще никогда, с самого раннего детства. Жена готовила котлеты, бифштексы, курицу, отбивные — он отворачивался. Буквально — отворачивал голову в сторону и зажимал нос, будто ему подсунули что-то тухлое. Говорил, что от мяса ему плохо. Тошнит, голова болит, «внутри всё крутит» — это его слова.

— Вы заставляли его есть?

— Поначалу — да, конечно. Мы с женой думали, что это капризы. Ребёнок должен есть мясо, это же белок, железо, всё необходимое для роста… Алёна настаивала, ругалась, сидела с ним по часу над тарелкой. Иногда доходило до скандалов.

Его голос стал глуше, и я видел, что эти воспоминания причиняют ему боль.

— И что происходило, когда он всё-таки ел?

— Ему становилось плохо. По-настоящему плохо, не притворство и не капризы. Бледнел, жаловался на головную боль, иногда его рвало. Один раз, помню, после воскресного обеда. Алёна тогда приготовила его любимые, как она думала, тефтели, буквально заставила съесть порцию. Он вдруг начал заговариваться. Нёс какую-то бессвязную чушь, не узнавал нас…