Нервный шторм. Тот самый, которого я боялся. И, к которому готовился, конечно. Только вот заявление Ордынской…

Не сказать, что оно стало для меня неожиданностью. Я подозревал, что она с трудом владеет своим даром. И самым лучшим способом его развить было в режиме «Стресс-обстановки». Если она не справится, у меня на этот случай есть запасной план.

А пока… Я верю, что она справится.

— Пульс сто восемьдесят! — голос Артёма резал воздух, как скальпель. — Давление шестьдесят на тридцать! Мы её теряем!

Я стоял у операционного стола, руки в перчатках, скальпель в пальцах. Рана была открыта, нервы обнажены, опухоль пульсировала в глубине тканей, отзываясь на каждую ноту проклятой скрипки. Любое движение сейчас — и я перережу то, что резать нельзя. Любое касание — и она останется без руки. Или без жизни.

— Я же говорил! —голос Тарасова прорвался сквозь какофонию звуков. Визгливый, срывающийся на крик.

Он стоял у стены, отступив от стола на несколько шагов, и его лицо было белым как мел. Не от страха за пациентку — от страха за себя. От ужаса человека, который понял, что оказался в эпицентре катастрофы и не знает, как выбраться.

— Я же говорил, что это безумие! — он ткнул пальцем в сторону Ордынской. — Она убьёт её! Эта ведьма убьёт пациентку! Выключайте музыку, идиот! — это уже Семёну, который стоял у колонки с планшетом в руках. — Выключай немедленно!

— Если выключим — опухоль спрячется! — крикнул я. — Мы потеряем визуализацию!

— Да к чёрту визуализацию! Она умирает!

— Заткнись, Глеб! — голос Семёна прозвучал так неожиданно, что на мгновение все замерли. Даже мониторы, казалось, притихли.

Семён стоял у стены, и его лицо было совсем другим, чем я привык видеть. Не мягким. Жёстким. Злым. Решительным.

— Хватит ныть! — он шагнул к Тарасову, и тот невольно отступил. — Ты отказался оперировать — ладно! Ты не веришь в Лену — твоё право! Но хватит стоять и каркать! Лена — единственная, кто может сейчас помочь! Единственная! Так лучше бы поддержал, чем орать как истеричка!

Тарасов открыл рот, чтобы ответить, но Семён уже отвернулся от него. Отвернулся и посмотрел на Ордынскую.

А я посмотрел вслед за ним.

О да. Ожидаемо.

Ордынская стояла у изголовья операционного стола, там, где я поставил её в начале операции. Её руки висели вдоль тела, бесполезные, неподвижные. Лицо было серым, как больничная стена. Глаза пустыми, как окна заброшенного дома.

Она была парализована.

Не физически — ментально. Страх сковал её, как лёд сковывает реку. Она видела, что происходит, слышала крики, понимала, что от неё ждут чего-то, но не могла сдвинуться с места. Не могла протянуть руки. Не могла сделать то, ради чего я взял её в операционную.