Её глаза наполнились слезами. Не от горя, а скорее от облегчения.

— Правда? Она правда жива?

— Правда. Лежит в соседней палате. Скоро проснётся. И первое, что она услышит — что какая-то сумасшедшая девчонка с фиолетовыми руками не дала ей умереть на операционном столе.

Лена попыталась улыбнуться, но вместо этого всхлипнула. Слёзы потекли по щекам, оставляя мокрые дорожки.

— Я так боялась… — прошептала она. — Так боялась, что подведу. Что не справлюсь. Что все эти разговоры про мою силу — просто выдумки, и когда дойдёт до дела…

— Ты справилась.

— Но я не знала, что делаю! Я просто… просто хотела, чтобы она жила. Так сильно хотела, что…

— И она живёт. Благодаря тебе.

Семён осторожно сжал её руку. Она была такой маленькой в его ладонях. Такой хрупкой. Трудно было поверить, что эти пальцы — тонкие, бледные, дрожащие — несколько часов назад держали чужую жизнь.

— Знаешь, — сказал он тихо, — Тарасов до сих пор в шоке. Ходит по коридору и бормочет что-то.

— Он… он всё ещё считает меня ведьмой?

— Не знаю. Но после того, что он видел… — Семён усмехнулся. — Думаю, он пересмотрит свои взгляды. Или сойдёт с ума, пытаясь это объяснить.

Лена слабо улыбнулась. Первая настоящая улыбка за всё время, что Семён её знал.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что остался. Что поддержал. И… — она запнулась. — И не смотришь на меня как на монстра.

— Ты не монстр, Лена. Ты… — он поискал слова. — Ты что-то особенное. Твой дар, это не обычная магия Искры. Я его не понимаю и, наверное, никогда не пойму. Но точно не монстр. То, что ты делаешь, никто не может.

Она смотрела на него своими огромными глазами — усталыми, заплаканными, но живыми. И в этих глазах было что-то, чего Семён раньше не замечал.

Надежда.

Может быть, впервые за долгое время.

— Отдыхай, — сказал он, отпуская её руку. — Тебе нужно восстановить силы. Я буду рядом.

— Ты не обязан…

— Знаю. Но хочу.

Она закрыла глаза. На её губах всё ещё играла слабая улыбка.

Семён откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. Тепло внутри него разливалось.

* * *

Палата Инги Загорской была по соседству с палатой Ордынской. Я стоял у окна, а за моей спиной тихо переговаривались Зиновьева и Коровин — профессиональный шёпот людей, которые не хотят тревожить выздоравливающего.

Инга уже просыпалась.

Артём начал выводить её из наркоза еще час назад. Она приходила в себя постепенно. Открыла глаза. Мутные сначала, непонимающие. Потом — узнающие. Потом — испуганные.

— Моя рука? — прошептала она.

— Цела, — ответил я.

Она расплакалась. Тихо, беззвучно, только слёзы катились по щекам и впитывались в подушку. Я не стал её утешать. Иногда слёзы нужнее слов.