Левая рука была забинтована — постоперационная повязка, ничего особенного. Но под бинтами… под бинтами были пальцы, которые ещё вчера выворачивались из суставов от чудовищных спазмов. Пальцы, которые она боялась потерять.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я, подходя к кровати.

Она повернула голову. В её глазах всё ещё стояли слёзы, но уже другие — не от страха, а от облегчения.

— Странно, — сказала она тихо. — Тихо.

— Тихо?

— Внутри. Раньше… раньше там всегда что-то было. Какой-то фон. Напряжение. Как будто струна, натянутая до предела. А теперь… тишина.

Я кивнул. Это имело смысл. Опухоль постоянно раздражала нервные окончания, создавая фоновый шум, который она, вероятно, воспринимала как норму. Теперь источник раздражения был удалён, и она впервые за долгое время почувствовала, каково это — быть здоровой.

— Операция прошла успешно, — сказал я. — Мы удалили образование полностью. Нервы не повреждены, сосуды целы. Вам понадобится реабилитация — несколько недель физиотерапии, чтобы восстановить полную подвижность. Но прогноз благоприятный.

— Я смогу играть?

Главный вопрос. Тот, ради которого она согласилась лечь под нож.

— Скорее всего, да. Но нам нужно это проверить.

Она напряглась.

— Проверить? Как?

Я достал из кармана телефон. Тот самый, с которого мы включали музыку во время операции. Тот самый, чьи мелодии чуть не убили её и помогли её спасти.

— Единственный способ убедиться, что проблема решена — снова воздействовать звуком. Если резонанса не будет — значит, мы победили.

Инга побледнела. Её здоровая рука вцепилась в простыню.

— Вы хотите… снова включить музыку?

— Да. Тот же концерт. Та же громкость.

— Но если… если опухоль не удалена полностью… если осталось что-то…

— Тогда мы это увидим. И примем меры.

Зиновьева за моей спиной напряглась. Я слышал, как она сделала шаг вперёд, готовая вмешаться. Коровин, верный своей привычке, уже держал в руках шприц — на всякий случай. Атропин, наверное. Или адреналин. Старая школа, но надёжная.

— Доктор… — голос Инги дрожал. — Я боюсь.

— Знаю. Но это необходимо. Вы не сможете жить в страхе перед каждым звуком. Не сможете вернуться к музыке, если будете бояться собственной скрипки.

Она закрыла глаза. Несколько секунд лежала неподвижно, и я видел, как борются в ней страх и надежда. Страх перед болью, которую она помнила слишком хорошо. И надежда на то, что всё это наконец закончится.

Надежда победила.

— Включайте, — сказала она, не открывая глаз.

Я кивнул Зиновьевой — будь готова. Она кивнула в ответ, её рука легла на кнопку вызова реанимационной бригады. Коровин занял позицию у изголовья, шприц наготове.