Все меры предосторожности. Все протоколы. Но в глубине души я знал — они не понадобятся.

Я включил музыку.

Скрипка ворвалась в тишину палаты — яркая, виртуозная, невозможно быстрая. Те самые каприсы, что звучали в операционной. Те самые ноты, что заставляли опухоль вибрировать и посылать смертельные импульсы по нервам.

Инга сжалась.

Её тело напряглось, как струна. Здоровая рука вцепилась в простыню так, что побелели костяшки. Лицо исказилось в ожидании боли — той самой, которая ломала пальцы и останавливала дыхание.

Секунда.

Две.

Три.

Музыка гремела, высокие ноты взлетали к потолку и рассыпались каскадом. Ля первой октавы — четыреста сорок герц — частота, что была резонансной для проклятой опухоли.

Пять секунд.

Десять.

Ничего.

Никаких спазмов. Никаких судорог. Никакой боли.

Инга лежала неподвижно, только грудь вздымалась от частого дыхания. Левая рука — забинтованная, неподвижная — оставалась спокойной. Мониторы показывали ровный пульс, стабильное давление.

Я прибавил громкость.

Музыка стала оглушительной. Скрипка визжала, как живое существо, рвущееся на свободу. Высокие ноты били по барабанным перепонкам, отражались от стен, заполняли каждый угол палаты.

Ничего.

Абсолютно ничего.

Инга открыла глаза.

В них было недоверие. Чистое, детское недоверие человека, который ждал удара — и не получил его.

— Я… — она сглотнула. — Я ничего не чувствую.

— Совсем?

— Совсем. Никакого напряжения. Никакой боли. Просто… музыка.

Я выключил запись.

Тишина вернулась в палату — оглушительная после грохота скрипки.

И в этой тишине Инга Загорская заплакала.

От счастья похоже.

Слёзы хлынули из её глаз потоком, она даже не пыталась их сдержать. Плечи затряслись от рыданий, из горла вырвался звук — что-то среднее между смехом и всхлипом.

— Тишина… — повторяла она сквозь слёзы. — Внутри тишина… Наконец-то тишина…

Зиновьева шагнула вперёд, протягивая платок. Коровин убрал шприц в карман — он больше не понадобится. Я стоял у кровати и смотрел на плачущую пациентку.

И чувствовал… что? Гордость? Облегчение? Радость?

Наверное, всё вместе.

— Поздравляю, — сказал я тихо. — Вы свободны.

Она подняла на меня заплаканные глаза.

— Спасибо. Спасибо вам… За всё.

— Это моя работа.

— Нет, — она покачала головой. — Это больше, чем работа. Другие врачи говорили, что я сумасшедшая. Что выдумываю. Что мне нужен психиатр, а не хирург. Вы — первый, кто поверил.

Я не знал, что ответить. Никогда не умел принимать благодарности. Тем более такие искренние и отчаянные.

— Отдыхайте, — сказал я наконец. — Вам ещё предстоит реабилитация. А потом… потом вы вернётесь к своей скрипке.