— Крючок влево, — скомандовал я Тарасову.

Он повиновался молча. Его руки не дрожали — профессионал, какие бы демоны ни терзали его душу.

Опухоль продолжала пульсировать. Музыка помогала — как это ни странно звучит. Каждая вибрация немного отслаивала образование от окружающих тканей, показывая границу между больным и здоровым. Как будто опухоль сама хотела вырваться на свободу.

Или убить свою хозяйку, пытаясь это сделать.

— Коагулятор.

Тарасов подал инструмент. Я прижёг мелкий сосуд, питающий опухоль. Шипение, запах палёного — и кровотечение остановлено.

Глубже.

Опухоль обнажалась передо мной, как луковица, с которой снимают шелуху. Слой за слоем, оболочка за оболочкой. Она была больше, чем казалось на УЗИ — не рисовое зерно, а скорее горошина. Маленькая, но достаточно большая, чтобы убить.

— Артем?

— Пульс стабильный, — доложил Артём. — Восемьдесят два. Давление сто на семьдесят.

Хорошо. Ордынская держит.

Я покосился на неё краем глаза — не отрываясь от микроскопа, просто скользнув взглядом. Она стояла в той же позе, руки на груди пациентки, глаза закрыты. Фиолетовое сияние пульсировало вокруг её ладоней, слабое, но устойчивое. На её лице застыло выражение глубокой концентрации.

Она справлялась. Пока справлялась.

Скальпель снова коснулся ткани. Я обходил опухоль по кругу, отделяя её от нервных волокон. Это была самая опасная часть. Здесь, на границе с нервом, одно неверное движение могло стоить Инге руки.

Опухоль не хотела отпускать. Она вросла в нервный ствол, как омела врастает в дерево. Тонкие отростки тянулись от неё к здоровым волокнам, переплетаясь с ними, сливаясь.

— Ножка, — пробормотал я. — Вижу ножку.

Место крепления опухоли к нерву. Самая толстая, самая прочная часть. Там, где образование буквально срослось с нервной тканью.

Перерезать её и опухоль будет удалена. Но если я задену сам нерв…

— Пинцет.

Тарасов подал инструмент. Я захватил опухоль, слегка оттянул её от нерва. Ножка натянулась, показывая точку соединения.

Там. Прямо там. Один разрез.

Я поднёс скальпель к ножке.

И опухоль взорвалась вибрацией.

Не знаю, что произошло. Может, музыка достигла резонансной частоты. Может, моё прикосновение спровоцировало реакцию. Но опухоль вдруг запульсировала с такой силой, с такой амплитудой, что я физически почувствовал вибрацию через инструмент.

И Инга дёрнулась.

Даже под магическим прессом Ордынской, даже в глубоком наркозе — она дёрнулась. Рефлекторная реакция на боль, которую не могли подавить ни химия, ни магия.

— Держу!!! — крик Ордынской прорезал воздух.

Я поднял глаза от микроскопа.