Я повернулся к операционному столу.

Рана была всё ещё открыта. Опухоль всё ещё пульсировала в глубине тканей, отзываясь на музыку из динамиков. Нервы застыли в неподвижности — Ордынская держала их, не давая передавать импульсы.

Работа не закончена. Она только начиналась.

— Микроскоп, — скомандовал я. — Семен, Тарасов, ко мне. Хватит стоять у стены. Мне нужны ваши руки.

Тарасов не двинулся. Стоял и смотрел на Ордынскую с выражением, которое я не мог прочитать.

— Тарасов!

Он вздрогнул. Посмотрел на меня.

— Я… — его голос был хриплым. — Я не…

— Мне плевать, что ты «не». Иди сюда. Держи крючки. Делай свою работу.

Несколько секунд он смотрел мне в глаза. Потом кивнул, коротко и резко, и шагнул к столу.

Профессионализм победил страх. Как я и расчитывал.

— Семён, музыку тише. Не выключай, просто тише. Мне нужна вибрация, но не такая громкая.

Он повернул регулятор. Скрипка стала тише, мягче, но не замолчала.

— Артём, следи за показателями. Если что-то изменится — свисти.

— Понял.

Я наклонился к микроскопу.

Пора заканчивать начатое.

Мир через микроскоп был другим.

Узким, сфокусированным, невероятно детальным. Реальность сжалась до маленького круга света, в котором каждое волокно, каждый сосуд и клетка были видны как на ладони. За пределами этого круга не существовало ничего — ни операционной, ни команды, ни страха. Только ткани. Только работа. Только цель.

Плечевое сплетение лежало передо мной, как карта неизведанной территории. Нервные стволы — белые, блестящие, похожие на туго натянутые струны — расходились веером от позвоночника к руке. Сосуды пульсировали между ними, неся кровь к тканям и обратно. Соединительная ткань оплетала всё это паутиной, скрепляя в единое целое.

И посреди этой сложной архитектуры — она.

Опухоль.

Маленький узелок, размером с рисовое зерно. Розовато-серый, блестящий, почти неотличимый от окружающих тканей. Но сейчас, под музыку скрипки, она выдавала себя.

Она пульсировала.

Среди неподвижных нервов — которые держала Ордынская своей силой — одна точка продолжала жить. Вибрировала в такт мелодии, раздуваясь на высоких нотах и сжимаясь на низких. Как живое существо, пойманное в ловушку.

Она пела вместе со скрипкой. И эта песня её могла убить.

— Вижу цель, — сказал я. — Начинаю выделение.

Микроскальпель в моей руке был продолжением моих пальцев. Тонкое лезвие, острое как бритва, способное рассечь волос вдоль. Инструмент для работы на границе возможного.

Я коснулся ткани.

Первый разрез — вокруг опухоли, отделяя её от соединительнотканной оболочки. Осторожно, миллиметр за миллиметром. Лезвие скользило по краю образования, не касаясь его, не тревожа. Как скульптор высекает статую из мрамора, убирая лишнее и оставляя суть.