В какой-то момент я всё-таки провалился в сон. Не помню когда, не помню как. Просто потолок поплыл, превратился в размытое белое пятно, и следующее, что я услышал, был резкий, злой писк будильника.

Шесть утра. Я открыл глаза и сел одним движением. Тело протестовало — затёкшие от неудобной позы мышцы, тупая боль в шее от жёсткой подушки, сухость во рту. Я проигнорировал всё это и встал.

Фырк на соседней подушке даже не шевельнулся. Только ухо дёрнулось, как у кота, отмахивающегося от мухи.

— Подъём, — сказал я.

— Нет, — ответил он, не открывая глаз.

— Через два с половиной часа мы должны быть у служебного входа.

— Значит, у меня есть еще два часа двадцать девять минут. Я вас догоню.

Спорить с ним по утрам было занятием бессмысленным, поэтому я оставил его на подушке и прошёл в ванную.

Умывался долго, методично, чувствуя, как холод проникает внутрь, подтягивая сосуды, разгоняя кровь. Старый приём, проверенный сотнями дежурств.

Потом зеркало. Лицо в отражении выглядело помято, но терпимо.

Я расчесал волосы, затянул галстук. Одёрнул пиджак, провёл ладонью по лацканам. Несвежий костюм, но для задворков госпиталя сойдёт.

Вернулся в комнату. Медицинский чемоданчик стоял у кресла, там, где его оставила Ордынская. Я поднял его, положил на стол и открыл.

Щелчок застёжек прозвучал в утренней тишине гулко, как взвод курка. Стетоскоп на месте. Перкуссионный молоточек. Портативный пульсоксиметр. Набор для забора крови, если понадобится. Фонарик с узким лучом для проверки зрачковых реакций.

Всё было на месте, всё лежало в своих гнёздах, упорядоченное и готовое к работе. Но главный мой инструмент Сонар никакого чемоданчика не требовал.

Я защёлкнул замки и поставил чемоданчик у двери.

Дверь смежного номера приоткрылась, и в проёме показалась Ордынская. Волосы собраны в тугой хвост, лицо бледное, но глаза ясные. Она переоделась в свежую блузку и брюки. Выглядела она собранной и решительной. Ну и чуть испуганной, пожалуй, но это было нормально.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе, — ответил я. — Готова?

Она кивнула.

— Тогда ждём Чилтона. Я ему написал. Он должен появиться к семи.

Мы ждали молча. Ордынская стояла у окна и смотрела на серый, дождливый Лондон, просыпающийся за стеклом. Я сидел в кресле и листал протоколы седации, хотя уже знал их наизусть.

Фырк наконец соизволил проснуться, потянулся, зевнул, продемонстрировав крошечные, но острые зубы, и перешёл в астральную форму.

Невидимый, он устроился у меня на плече и ворчал что-то про варварское время суток и бесчеловечное обращение с фамильярами.