— Потому что так надо, двуногий! — произнесла Шипа.
Глава 4
Голос прозвучал у него внутри.
Не в ушах, а глубже, за барабанными перепонками, в том месте, где мысли ещё не оформились в слова, но уже обрели звук.
Низкий, бархатистый, с ленивой снисходительностью, какая бывает у существ, привыкших к тому, что их не слышат, и застигнутых врасплох тем, что вдруг услышали.
Всего пара часов прошло с тех пор, как кошка сама показалась ему. Просто возникла: секунду назад подоконник был пуст, а в следующую на нём сидело существо с изумрудными глазами и смотрело на Семёна.
«Я привязала себя к твоей Искре», — заявила она без предисловий и разрешения.
Он пока еще не привык. Ни к ней, ни к тому, что она разговаривает.
У него накопилась уйма вопросов — что значит «привязала к Искре», как это работает, почему именно он, что вообще такое духи-хранители и сколько их.
Но Шипа на вопросы отвечать не желала.
Отворачивалась, вылизывала лапу, делала вид, что не слышит, или роняла что-нибудь вроде «не сейчас, двуногий» с таким величием, будто он посмел побеспокоить императрицу во время аудиенции.
Семён не давил. Осторожничал. Нащупывал подход, как нащупывают вену у тяжёлого пациента — мягко, терпеливо, без резких движений.
И вот сейчас она ответила.
Кошка на подоконнике смотрела на него.
Не так, как смотрят кошки на людей — вскользь, мимо, сквозь. Она смотрела в него. Изумрудные глаза, сузившиеся в щёлочки, буравили его насквозь, и Семён физически ощущал этот взгляд.
Четыре слова. Произнесённых не вслух — внутри его черепа, как будто кто-то подключился к частоте, которая раньше была только его.
Семён сглотнул. Облизнул пересохшие губы. Сердце колотилось где-то в районе горла, и он чувствовал его пульс в кончиках забинтованных пальцев.
— Я… — голос вышел хриплый, осипший. — Я же вижу тебя всего пару часов. С тех пор, как шеф уехал. И слышу. В голове. Мне все интересно — зачем ты это сделала?
Странный вопрос. Глупый, может быть.
Но единственный, за который он мог зацепиться в этом водовороте невозможного.
Шипа спрыгнула с подоконника.
Движение было текучим, невесомым — лапы коснулись плитки без звука, и зеленоватое мерцание, окутывавшее её силуэт, на мгновение вспыхнуло ярче, как вспыхивает лампочка перед тем, как перегореть. Хвост хлестнул из стороны в сторону. Раздражённо, отрывисто, как маятник, который сбился с ритма.
— Потому что я так решила, — ответила она. — Я открылась тебе и привязала себя к твоей Искре. Ты, может быть, этого не заметил. Потому что ты двуногий, а двуногие замечают только то, что можно потрогать, понюхать или положить в рот.