Я не договорил.
Потому что прямо внутри моего черепа, перекрывая мои собственные мысли, как оркестровый аккорд перекрывает шёпот, зазвучал голос.
Не Фырка.
Чужой голос.
Мужской. Спокойный. С идеально поставленным русским языком, но с акцентом. Аристократическим английским акцентом, каким говорят выпускники Итона и Оксфорда, когда снисходят до чужого языка. И в этом голосе звучала лёгкая, чуть уязвлённая нотка
— Вы не правы, сэр.
Я замер.
Оглянулся. Резко, рывком, обводя палату взглядом — мониторы, стойки, аппараты, стены, потолок, пол. Ордынская стояла рядом с кроватью и смотрела на меня вопросительно.
Артур у шкафа — тоже. Ни один из них не вздрогнул, не отреагировал, не услышал ничего. Для них ничего не произошло. Я просто замолчал на полуслове, вот и всё.
Фырк на моём плече взвился на дыбы.
Я почувствовал это. Резкое, судорожное движение астрального тела, как будто кто-то дёрнул за невидимую пружину.
Шерсть на его загривке встала колом, хвост распушился вдвое, уши прижались к черепу, и его ментальный вопль ударил мне по барабанным перепонкам с силой пожарной сирены:
— Ох ты ж ё! А ты ещё что за чудо-юдо⁈
Глава 17
Ментальный вопль Фырка ударил мне по нервным окончаниям с такой силой, что я невольно поморщился. Ордынская и Артур этого, разумеется, не услышали. Для них я просто замолчал на полуслове и стоял, глядя в пустоту с выражением лица, которое, подозреваю, не внушало оптимизма.
А потом воздух в палате изменился.
Я почувствовал это раньше, чем увидел. Давление.
Астральное.
Оно наваливалось мягко, но неотвратимо, как будто кто-то медленно закручивал невидимый вентиль, сгущая пространство вокруг кровати Кромвеля.
Над кроватью лорда Кромвеля появилось зеленоватое мерцание.
Сначала слабое, едва различимое — как отблеск от стеклянной поверхности. Потом ярче, плотнее, и из этого мерцания начала формироваться фигура. Массивная, приземистая, широкая.
Английский бульдог.
Огромный, тучный, с тяжёлыми висячими брылями и складками на морде, которых хватило бы на трёх собак. Его суровый, немигающий взгляд смотрел на меня с выражением аристократического неодобрения, знакомого мне по портретам британских генералов.
На толстой шее, на серебряной цепочке, висело старомодное пенсне с круглыми стёклами, и призрачный свет преломлялся в линзах, отбрасывая на потолок палаты крошечные зеленоватые блики.
Дух-хранитель. Местный.
— Двуногий! — завопил Фырк у меня в голове, и шерсть на его загривке стояла дыбом, хвост раздулся вдвое. — Это дух! Дух госпиталя! Вот эта туша нам сейчас в башку говорила!
Бульдог перевёл взгляд на моё плечо и его брыли скривились в выражении, которое у человека означало бы кислую гримасу.