Потом она повернулась ко мне, и я увидел в её глазах усталость и вопрос.

Тот же самый вопрос, который был и у меня. Она держала в себе всё время, пока мы сидели в шкафу, пока Артур врал Реджинальду, и пока весь этот безумный балаган крутился вокруг нас.

— Что вы увидели, Илья Григорьевич? — спросила она. — Когда делали Сонар. Из-за чего он дал судорогу?

Я помолчал. Посмотрел на Кромвеля. Старик спал, кардиомонитор отсчитывал свои шестьдесят четыре удара, диализный аппарат мерно гудел, перегоняя кровь через мембраны.

Мирная картина.

— Это не аутоиммунное, Лена, — сказал я медленно, подбирая слова. — И не генетика. И не токсины, не инфекция, не дегенерация.

Я подошёл к кровати и опустил взгляд на лицо старика. Серое, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами и заострившимися скулами.

— Двадцать три профессора не нашли болезнь, потому что болезни там нет. Её не существует. Нет патогена, нет мутации, нет аутоантител, нет ничего, что можно поймать в пробирку или увидеть на снимке. Именно поэтому каждое заключение заканчивалось вежливым вариантом фразы «не знаю» — они искали то, что ищут всегда, и не нашли, потому что искать надо было не там.

Ордынская подалась вперёд. Артур, всё ещё сидевший на полу, тоже поднял голову.

— В стволе его головного мозга, — продолжил я, — в продолговатом мозге, в зоне, которая управляет вегетативными функциями — давлением, дыханием, сердечным ритмом, тонусом сосудов, — сидит чужеродный энергетический узел. Сплетение. Компактное, плотное, вросшее в нервную ткань так глубоко, что отличить его от здоровых нейронов можно только из астрала. Оно существует на границе физики и астрала — одной ногой в материальном мире, другой — в энергетическом.

— Вросшее? — переспросила Ордынская тихо.

— Именно. Как корни дерева врастают в фундамент дома. Оно не лежит поверх тканей, не прилеплено. Скоре оно интегрировано. Каждый его отросток оплетает нейрон, каждая нить проходит вдоль аксона. Когда я направил Сонар в ту зону, я увидел это — и оно увидело меня.

— Паразит? — Артур поднял голову. Его голос уже почти не дрожал, и в карих глазах загорелся профессиональный интерес, пробивавшийся сквозь остатки шока. — Как… как ментальная закладка?

Я посмотрел на него. Артур Пендлтон похоже знал про ментальные закладки. Значит, в британской медицинской школе эту тему всё-таки преподавали. Или он читал не только рекомендованные учебники.

— Хуже, — сказал я. — Ментальная закладка — это грубая работа. Одноразовая мина, оставленная менталистом: сработала, разрушилась, следы можно найти по остаточному фону. А это… — я помолчал, подбирая аналогию, которую поймут оба. — Это живой имплант. Автономный, самоподдерживающийся, адаптивный. Он пожирает Искру Кромвеля и использует украденную энергию для того, чтобы генерировать импульсы, заставляющие тело разрушать само себя. Повреждение эндотелия мелких сосудов во всех трёх системах — почки, лёгкие, миокард — это не болезнь. Это диверсия. Организм Кромвеля уничтожает себя по команде этой штуки.