Ордынская подняла голову.
Капюшон сдвинулся, обнажив бледное лицо с тёмными кругами под глазами и выражением, в котором смешались вина, упрямство и страх. Но не страх наказания — страх того, что отправят обратно.
Она смотрела на меня снизу вверх. И не отводила взгляда.
Глава 8
Она смотрела на меня снизу вверх, и я видел, как в её глазах работает та же программа, которая работает у ординаторов, застуканных за сном на дежурстве: рассчитать степень гнева начальника, оценить шансы на прощение, подготовить аргументы.
Аргументов у Ордынской не было. Зато было упрямство, которое в другой ситуации я бы назвал профессиональной выносливостью, а сейчас называл проблемой.
Я прошёл по проходу. Несколько пассажиров проводили меня равнодушными взглядами — человек в хорошем костюме, идущий из бизнеса в эконом, их не касался. Остановился у предпоследнего ряда. Ордынская сжалась, как пациент перед неприятной процедурой.
Я сел рядом.
Кресло было узким. После бизнес-класса разница ощущалась, как разница между операционной и перевязочной: функцию выполняет, но комфорта — ноль. Колени упёрлись в спинку переднего сиденья, и я подумал, что Серебряный, при всей своей дальновидности, мог бы хотя бы обеспечить девушке нормальное место.
— Лена, — сказал я.
Тем голосом, которым я говорил с ординаторами, когда они путали дозировки, — не злым, но таким, от которого хочется провалиться сквозь пол.
Ордынская втянула голову в плечи. Капюшон сполз на затылок, обнажив собранные в хвост волосы и побледневшие уши.
— Я, кажется, ясно выразился утром. Никакого Лондона.
— Илья Григорьевич…
— Никакого. Лондона. Два слова. Семь слогов. Какой из них оказался непонятным?
Она молчала. Пальцы на коленях сцепились ещё крепче, костяшки побелели. Но подбородок, заметил я, не опустился.
Не спрятала глаза, не заплакала, не начала бормотать извинения. Смотрела прямо, и в этом взгляде была готовность принять наказание. Такая бывает у людей, совершивших проступок осознанно и не жалеющих о нём.
— Я не могла остаться, — произнесла она. Голос тихий, но без дрожи. — Моя Искра, Илья Григорьевич. Она просто с ума сходила, когда вы ушли из столовой. Звенела так, что зубы сводило. Я пробовала не слушать. Честно пробовала. Легла, закрыла глаза, приказала себе спать. Пять минут. Десять. На пятнадцатой минуте мне стало физически плохо. Тошнота, головная боль, дрожь в руках. Как при попытке подавить биокинетический импульс во время операции, помните? Организм отторгает команду, потому что она противоречит тому, что нужно делать.
Она перевела дух.