Она обошла его по дуге. Не приближаясь, держа дистанцию. Полупрозрачный силуэт скользнул по линолеуму, и Семён невольно проследил за ней взглядом, поворачиваясь всем корпусом. Только солнце было зелёным и ходило на четырёх лапах.

— Но ты ведь не ответила, — сказал Семён тихо. — По-настоящему. Почему ты не вышла провожать их? Фырка и Ворона. Они же свои.

Шипа остановилась.

Хвост замер на полувзмахе. Спина выгнулась, и Семён увидел, как по её шерсти прошла волна. Дрожь. Мелкая, быстрая, как рябь по воде от брошенного камня.

Кошка села. Аккуратно, подобрав лапы, обвив их хвостом. И надменность осыпалась с неё, как штукатурка со старой стены, обнажив то, что пряталось за ней.

— Потому что мне страшно, двуногий, — сказала Шипа, и голос в его голове стал глухим, сдавленным, с трещиной посередине, через которую просачивалось что-то горькое. — Они были духами. Бестелесными. Свободными. А стали… телесными. Кусками плоти, которым больно и холодно. Которые врезаются носом в кружки и визжат от боли. Которые мёрзнут и хотят есть. Которые… кровоточат.

Она замолчала. Уши прижались к голове, и зеленоватое свечение вокруг неё мигнуло, стало тусклым, почти невидимым.

— Я не хочу повторить их судьбу, — продолжила Шипа тише. — Мне было страшно даже заговорить с ними. Подойти. Коснуться. Страшно, что это… заразно. Что, если я окажусь слишком близко, то тоже окажусь в клетке из мяса и костей. Стану чувствовать каждый сквозняк.

Семён молчал. Он не знал, что сказать. Что говорят духу, который боится стать живым?

Этому не учили ни в медицинском, ни в ординатуре. Шеф бы, наверное, нашёл слова. Шеф всегда находил. Но шефа здесь не было, и Семён стоял один, прислонившись к стойке для капельницы, и слушал, как трёхсотлетнее существо признаётся ему в страхе.

И странным образом — понимал. Не головой. Чем-то другим.

Шипа подняла голову. Изумрудные глаза блеснули. Дрожь ушла, плечи расправились, хвост обвил лапы плотнее. Кошка собирала себя по кускам, как хирург собирает пациента после тяжёлой операции — методично, деталь за деталью.

— Творятся страшные вещи. И я обязательно во всём этом разберусь, — произнесла она, и голос окреп. — Я пойду к Совету Старейшин. Расскажу им, что происходит. Совет должен знать.

Она помолчала. Прислушалась к чему-то, чего Семён не слышал.

— Только чтобы дойти туда и вернуться обратно, мне нужен был якорь, — сказала Шипа. — Привязка к двуногому. Живая точка в вашем мире, за которую можно держаться, когда астральные течения начнут сносить.

Семён моргнул. В голове щёлкнуло что-то — как тумблер, переключивший освещение с дежурного на полное. Мысль оформилась раньше, чем он успел её обдумать.