— Стоять! — рявкнул он в метель. — Именем Инквизиции! Назовитесь!

Ветер унёс его голос, размазал по белой пустоте, как мазок акварели по мокрой бумаге. Фигура не остановилась. Продолжала идти. Двадцать метров. Пятнадцать.

Боец конвоя занял позицию за капотом внедорожника, пригнувшись, рука на кобуре.

Десять метров.

Силуэт проступил из белой мглы, обретая форму, объём, детали. Длинный плащ — не плащ, пальто, тёмное, ниже колен, с широким воротником. Капюшон откинут. Высокий. Руки опущены вдоль тела.

Рогов поднял руку. Пальцы светились. Тускло, едва заметно, но я уловил — голубоватый отблеск, как тот, что пробегал по артефактному диску в ординаторской. Ментальный импульс, готовый к выбросу. Предупредительный, но способный при необходимости стать боевым.

— Последнее предупреждение! — голос Рогова звенел, как натянутая струна. — Стоять! Руки!

Фигура остановилась.

Семь метров. В полном свете фар.

* * *

Семён Величко протирал стойку для капельниц, и это занятие доставляло ему почти физическое удовольствие.

Не потому, что он любил уборку. Он её терпеть не мог, если честно. Дома у него царил холостяцкий порядок, который выглядит как бардак, но в котором каждая вещь лежит на строго отведённом месте, и горе тому, кто попытается навести «настоящий» порядок, — потом ничего не найдёшь.

Но здесь, в палате реанимации, которая ещё недавно была его личным окопом, его позицией, его зоной ответственности, — уборка была ритуалом. Способом сказать себе: всё кончилось, пациент жив, ты справился, можно выдохнуть.

Стойка блестела. Семён провёл салфеткой по хромированной трубе ещё раз — сверху вниз, тщательно, протирая каждый паз, каждое крепление. Запах антисептика щипал нос. Привычный, правильный, успокаивающий запах.

Палата была пуста. Койка, на которой лежал дядя Леопольд, расправлена и накрыта чистой простынёй. Провода кардиомонитора аккуратно смотаны и уложены на тумбочку.

Аппарат выключен, и зелёный экран, который последние двое суток был для Семёна центром вселенной, — погас, превратившись в мёртвый чёрный прямоугольник.

Он стоял перед этим экраном и смотрел в собственное отражение. Лицо, которое смотрело в ответ, ему не нравилось. Круги под глазами, проступившие скулы — похудел, оказывается, за эти двое суток. Перебинтованные руки. Сгорбленные плечи.

Но дядя жив. Дядя стабилен. Дядя в бронированном внедорожнике, и шеф обещал. А шеф не бросал слов.

Семён вздохнул, отложил салфетку и повернулся к окну.

Метель. За стеклом крутилась белая каша, и фонари двора Диагностического центра превратились в мутные жёлтые пятна, от которых во все стороны расходились лучи, как на детских рисунках солнца. Снег валил так густо, что Семён не видел даже ворот — тех самых, через которые два часа назад уехали два чёрных внедорожника.