Я не договорил.

Потому что из-под копны волос Ордынской — из-за воротника халата, из того укромного пространства между шеей и тканью, где тепло и безопасно, — появилась маленькая рыжая морда.

Сначала — нос. Чёрный, блестящий, подрагивающий. Потом — усы, обломанные с одной стороны, но торчащие с другой. Потом — глаза.

Левый был всё ещё припухший, в ореоле жёлто-зелёного синяка, но уже приоткрывшийся, моргающий.

Фырк выбрался на плечо Ордынской.

Медленно, осторожно, подтягиваясь передними лапами и чуть припадая на правый бок, где под шерстью прятались три микроскопических стежка. Крошечные крылья были сложены плотно, хвост задран вверх для баланса.

Он уселся на плече Ордынской, обхватив задними лапами воротник, и обвёл нас взглядом.

Меня. Веронику. Коридор. Вечернее освещение. Весь этот мир, из которого его вырвали и в который он вернулся — побитый, зашитый, в кукольных кедах и абсолютно непоколебимый.

— А вот и наши голубки нарисовались! — произнёс Фырк. Вслух. Скрипучим, чуть сиплым, но донельзя довольным голоском, в котором каждая нота была знакомой, как мелодия, которую напеваешь, не замечая. — Выспался, соня? А я тут, между прочим, уже давно в форме. Обход сделал, пока ты храпел. Ворон спит. Величко стабилен. Лена мне кашу принесла. Овсяную. Без сахара, между прочим! Я ей говорю — Леночка, я ж никогда не питался. А последние дни только хлебными крошками и собственной гордостью, можно мне ложку мёда? Нет, говорит, вам нельзя, Илья Григорьевич не одобрит. Ты слышишь, двуногий? Она мне отказала в мёде! Твоим именем! Это тирания!

Он говорил, и я слушал, и внутри меня что-то, сжатое в тугой узел последнее время, наконец развязалось.

Я рассмеялся.

По-настоящему, от живота, так что Вероника вздрогнула, а Ордынская улыбнулась, и краска на её щеках из виноватой стала тёплой.

Я подставил ладонь.

Фырк посмотрел на неё, потом на меня, и в его глазах мелькнула нежность существа, которое нашло своего человека.

Фырк перебрался на мою руку. Кряхтя, прихрамывая, цепляясь коготками за рукав халата. Побежал вверх. По предплечью, по плечу, по воротнику и устроился на привычном месте, у шеи, в той ложбинке между ключицей и челюстью, где было тепло и откуда открывался обзор на весь мир.

Прижался всем телом, расставив лапки. Обнимал. Тепло разлилось у меня в груди. И радость.

Тёплый. Пушистый. Настоящий. Живой. Не тот бестелесный дух, что был раньше.

Сквозь ткань халата я чувствовал биение его сердца. Примерно двести ударов в минуту. И это биение было лучшим звуком, который я слышал за последнее время. Лучше любого кардиомонитора. Лучше любой музыки.