Он помолчал и добавил:

— Действуйте. Все равно вас не остановить, я же знаю. Твердолобый…

Диск погас. Руны потухли одна за другой, как угольки в камине, и комната снова стала просто комнатой.

Чилтон убрал артефакт в карман. Подошёл к двери, поднял мой медицинский чемоданчик и повернулся ко мне. Его лицо было непроницаемым, но я заметил, что узел галстука он поправил коротким, нервным движением.

— Мы меняем маршрут, — сказал он.

Чёрный «Бентли» полз по утреннему Лондону, как жук по мокрому асфальту.

Чилтон вёл машину уверенно, без суеты, лавируя между красными автобусами и чёрными кэбами так, словно он родился за рулём. Я сидел на заднем сиденье и смотрел на часы. Восемь двадцать пять.

Ордынская сидела рядом, прижимая к коленям медицинский чемоданчик обеими руками. Костяшки пальцев побелели на ручке, и я видел, как она сглатывает — часто, нервно, горло работало само по себе, независимо от её воли. Но глаза были ясными, и когда она перехватила мой взгляд, то не отвернулась.

— Не волнуйся, — сказал я негромко.

— Я не волнуюсь, — ответила она, и мы оба знали, что это неправда, но иногда неправда, произнесённая вслух, работает лучше любого успокоительного.

Фырк сидел у меня на плече, невидимый для всех, кроме меня, и ворчал.

— Двуногий, — пробормотал он мне в ухо, — я надеюсь, ты понимаешь, что мне, астральному существу, физически не может быть холодно. Это психосоматика. Чёртов лондонский дождь действует мне на нервы одним своим видом.

«Бентли» свернул с широкой улицы в переулок. Потом в другой, ещё уже. Дома по сторонам подступили ближе, фасады сменились — вместо белого камня и витрин потянулись кирпичные стены, пожарные лестницы, вентиляционные короба.

Задворки Госпиталя Святого Варфоломея выглядели так же, как задворки любой больницы мира, и этот вид был мне знаком до боли: мусорные баки вдоль стены, погрузочная рампа с опущенными роллетами, запах сырости и подгнивших листьев, забившихся в решётку водостока.

Восемь двадцать восемь.

Машина остановилась. Чилтон не заглушил двигатель — «Бентли» тихо урчал на холостых, готовый сорваться с места в любую секунду.

— Я буду здесь, — сказал Чилтон, не оборачиваясь. — Если через три часа вы не выйдете из этой двери, я войду сам. И мне не понадобится приглашение.

— Договорились.

Я открыл дверцу и вышел под дождь. Холодные капли мгновенно ударили по лицу, по плечам, по волосам, и за три секунды пиджак потемнел от влаги. Ордынская выбралась следом, прижимая чемоданчик к груди, и дождь тут же расплющил её аккуратный хвост, превратив его в мокрую прядь, прилипшую к шее.