А Ордынская — это биокинетический жгут, консервация тканей, поддержание сердечного ритма. Живой аппарат искусственного жизнеобеспечения, работающий на Искре вместо электричества. В полевых условиях это не помощь, это перевес между жизнью и смертью.

— Две минуты на сборы, — сказал я. — Бери укладку реаниматолога и свой рюкзак. Жду в машине.

Ордынская просияла. Развернулась и бросилась в сестринскую, и кардиган хлопнул за ней, как парус.

Тарасов смотрел ей вслед. Потом на меня.

— Командир, — сказал он.

— Знаю, — ответил я.

— Береги её, — сказал Тарасов.

Салон тяжёлого внедорожника оказался теснее, чем казался снаружи.

Бронированные стенки съедали пространство, и то, что осталось, было набито людьми, оборудованием и напряжением. Полумрак, подсвеченный только приборной панелью, отбрасывал на лица зеленоватые блики, придавая всем присутствующим вид обитателей подводной лодки.

Рогов за рулём. Повязка на глазу, руки на баранке — крупные, с ободранными костяшками, уверенные. Он не обернулся, когда мы загружались, только поправил зеркало заднего вида и проверил связь с задней машиной. Три коротких щелчка рации, три ответных.

Я сел на заднее сиденье. Справа села Ордынская, успевшая за две минуты собрать укладку и рюкзак и не опоздавшая ни на секунду.

Между нами находился Ворон в своей коробке, укутанный, перебинтованный, дремлющий. Напротив, на откидном сиденье, — боец конвоя. Молчаливый, квадратный, с кобурой на бедре и глазами, которые смотрели сквозь тебя, как сквозь стекло.

Фырк спал у меня на коленях. Свернулся клубком на том самом полотенце, в которое я заворачивал его утром. Нос спрятан в хвост, здоровый бок поднимается и опускается, крошечные лапки подёргиваются во сне — бежит куда-то, в каком-то бурундучьем сновидении, где, может быть, он снова невесом и может проходить сквозь стены.

— Поехали, — сказал я.

Рогов повернул ключ. Мотор загудел. Внедорожник качнулся и тронулся. Шипованная резина захрустела по снегу. Следом двинулась задняя машина с Величко, капельницами и вторым бойцом.

Ворота Диагностического центра раздвинулись, и мы выехали в ночь.

Я обернулся. Через заднее стекло.

На крыльце стояли люди. Маленькие фигурки в свете дежурных ламп.

Центр удалялся. Сжимался, уменьшался, превращался в светящуюся точку в темноте, и через минуту точка скрылась за поворотом.

Впереди — чёрная лента трассы М-7.

Фырк посапывал на моих коленях. Тёплый, живой, весом в яблоко. Я положил ладонь на его спину и почувствовал под шерстью биение сердца. Двести ударов в минуту. Норма для бурундука. Норма для существа, которое заново учится быть живым.