— Зиновьева — мониторь Раскатову и Грача каждый час. Кардиомониторинг, контроль ритма, электролиты дважды в сутки. Если что-то пойдёт не так — Воронов на подхвате, он знает протокол.

Зиновьева записала. Палец бежал по планшету быстро, уверенно.

— Семён, — я посмотрел на него. — Дядя стабилен. В Москве его примет команда Серебряного, я лично прослежу за переводом. Возвращайся в палаты. Отдыхай. Ты мне нужен свежим к моему возвращению.

Семён кивнул. Тяжело, через силу, но кивнул.

Я уже повернулся к выходу, когда из тени коридора, из-за угла, где свет ламп не добирался до стены, появилась Ордынская.

Она была в кардигане, наброшенном поверх больничного костюма. Руки обхватывали локти, пальцы впились в ткань. Лицо бледное, с тенями, губы сжаты.

Но глаза… глаза были другими. В них стояло упрямство, которого я не видел у неё раньше. Тихое, неброское, но настоящее, как угли под пеплом.

— Илья Григорьевич, — голос тихий, но не дрожащий. — Возьмите меня с собой.

Тарасов повернулся к ней.

— Лена, не дури, — сказал он. Не грубо, скорее по-братски… — Куда тебе? Там может быть засада, стрельба, ментальные удары. С твоими нервами…

— Я в порядке, — Ордынская даже не посмотрела на Тарасова.

Её взгляд был направлен только на меня. И в нём горела решимость, от которой мне стало не по себе, потому что я узнал её. Ту же решимость я видел в подвале, когда она удерживала жизнь Орлова голыми руками.

— Я чувствую, шеф, — сказала она, и голос стал тише, но отчётливее, как шёпот в пустом зале. — Там, на трассе, когда мы зашивали… когда я держала его вену… моя Искра звенела. Я не знаю, как это объяснить. Как камертон, который попал в резонанс. Я могу удержать жизнь, если кто-то снова пострадает. Я чувствую, что нужна там. Пожалуйста.

Пожалуйста. Последнее слово, которое она добавила после паузы, и паузы этой хватило, чтобы я увидел: она готова к отказу. Готова принять и уйти. Но просит. Не из тщеславия или азарта, а из глубинного, врачебного инстинкта, который говорит: «Там будут раненые, и ты можешь помочь».

Я молчал. Секунду, две, три.

Внутри шёл расчёт.

Против: Ордынская не боец. Биокинетик с нестабильной психикой. В бою она уязвима, как открытая рана. Если начнётся мясорубка, Лена станет не ресурсом, а обузой. Человеком, которого нужно защищать, вместо того чтобы работать.

За: Если снова будет засада и Рогов получит ментальный удар. Если Величко дестабилизируется в дороге. Если кто-нибудь начнёт умирать в салоне бронированного внедорожника посреди трассы М-7, у меня не будет операционной и аппаратуры. Будут мои руки и реанимационный чемодан. И этого может не хватить.