Тяжёлые, приземистые, с широкой колёсной базой и решётками радиаторов, за которыми угадывались моторы, способные разогнать эту броню до скоростей, при которых обычные машины начинают дрожать.

Личный конвой Серебряного.

Первый внедорожник остановился у крыльца. Водительская дверь открылась, и из салона тяжело выбрался Рогов.

За двенадцать часов, прошедших с нашего разговора в ординаторской, он изменился. Не к лучшему. Левый глаз закрывала повязка с пластырем, и это придавало его лицу пиратскую асимметрию.

Но двигался он резко, собранно.

Рогов кивнул мне. Подтверждение: транспорт готов, маршрут проложен, люди на местах.

Началась погрузка.

Ворона вынесли первым. Завёрнутого в плед, уложенного в переносную коробку, которую Ордынская обложила полотенцами для мягкости. Птица не проснулась. Или сделала вид, что не проснулась, потому что Ворон принадлежал к тому типу существ, которые предпочитают переживать унизительные моменты с закрытыми глазами. Его аккуратно поместили на заднее сиденье первого внедорожника, закрепили ремнями.

Потом — Величко. Каталку вывезли из приёмника двое санитаров, и она загрохотала по пандусу, подпрыгивая на стыках. Леопольд Константинович лежал неподвижно, бледный, с портативным монитором, пристёгнутым к боковине каталки, и капельницей, раскачивающейся на телескопической стойке.

Транспортный режим — я проверил давление стабильно, плазмаферез завершён, белок в допустимых границах.

Семён бежал рядом. Перебинтованные руки проверяли крепления — каждый зажим, каждый ремень, каждое соединение трубки с катетером. Суетливо, с избыточной тщательностью, которая выдаёт человека, не способного контролировать ситуацию в целом и потому вцепившегося в детали.

— Семён, — сказал я.

Он поднял голову. Глаза красные, щёки впалые. Двое суток без нормального сна. Но стоял.

— Дядя стабилен. Плазмаферез мы сделали, в Москве его долечат. Ты остаёшься. Возвращайся в палаты.

Семён открыл рот — я видел, как в нём поднимается протест, как слова «я поеду с ним» формируются за сжатыми губами. Но протест не вырвался.

Семён посмотрел на каталку, на дядю, на меня, и что-то в его лице переключилось. Принятие.

— Береги его, шеф, — сказал Семён. Тихо. Так говорят люди, которые доверяют.

— Сберегу, — ответил я.

Каталку загрузили во второй внедорожник. Там уже сидел боец конвоя. Он принял капельницу, закрепил стойку в специальном пазу. Профессионал, сразу видно. Не первая транспортировка.

Я отвёл Веронику в сторону.

— Обещай мне, — сказала Вероника.

Её руки поправляли воротник моей куртки. Ненужный жест — воротник и так стоял. Но руки нуждались в занятии, потому что если бы они были свободны, они бы дрожали, и мы оба это знали.