Фырк вытер нос лапой. Шмыгнул. Собрался.

— Подвал, — начал он, и голос выровнялся, хотя и остался тише обычного. — Конец всей той каши с Архивариусом. Помнишь? Круг на полу, ментальный конструкт, и эта тварь тянет щупальца к Орлову. Серебряный лежит, ты лежишь, Ордынская лежит. Оно сильнее. И я вижу, что ещё минута — и вам всем кабзда!

Он замолчал. Лапа непроизвольно потянулась к уху и остановилась на полпути.

— Я ударил, — продолжил Фырк. — Всем, что было. Всей Искрой. Собрал в кулак и долбанул по этому конструкту, как таранный удар. Разорвал канал. И… — он запнулся, подбирая слова, и я видел, как его морда исказилась от воспоминания, которое причиняло боль не физическую, а другую, глубже. — Был взрыв. Белый свет. Такой, что я ослеп. Меня словно вывернули наизнанку и пропустили через мясорубку. Каждая частица моей Искры горела, как угли. А потом темнота.

Вероника слушала, забыв про печенье. Её рука лежала на подлокотнике, пальцы сжимались. Непроизвольно, в такт Фырковым словам.

— Очнулся в клетке, — Фырк дёрнул хвостом. Резко, злобно. — Маленькой, железной, с прутьями. Глаза режет свет. Живот сводит от голода так, что выть хочется. А в туалет — ещё больше. И стоит рядом мелкий шкет, и натягивает на меня эти идиотские кеды! — он дёрнул ткань на бедре. — Кеды! На духа-хранителя! И ещё говорит: «Мамочке нравится, когда зверюшки в одёжке». Мамочке!

В другое время я бы усмехнулся. Не сейчас.

Я перевёл взгляд на Ворона.

— Твоя очередь, старый.

Ворон выпрямился на спинке кресла. Распрямил здоровое крыло, сложил обратно. Жест, который у людей соответствовал бы расправленным плечам перед докладом.

— Архивариус, — произнёс Ворон. — Архивариус не просто похищал духов. Он запирал нас. В рунические клетки. Демидовский подвал — это лаборатория. Там десятки клеток, лекарь. Десятки.

Вероника подалась вперёд в кресле. Для неё это была не абстракция. Это была личная война.

— Четыре месяца, — продолжил Ворон, и его голос стал ещё тише. — Четыре месяца он вытягивал из меня Искру по капле. Подключал ментальные иглы — артефакты, тонкие, как паутина, но от них такая боль, что хочется вырвать себе крылья, лишь бы прекратилось. И доил. Как скот. День за днём, неделя за неделей. Я чувствовал, как пустею. Как из меня вычерпывают то, чем я был три века.

Он умолк. Браслет на лапе тускло блеснул в свете настольной лампы.

— Он собирает батарею, — сказал Ворон. — Резервуар чистой Искры. Энергию десятков духов, слитую в единый сосуд. Для чего — не знаю. Но масштаб… Масштаб такой, что мне страшно. А я, лекарь, боюсь редко. Духов в том подвале — десятки. Было…